Страница 31 из 60
ГЛАВА 7
Утро после конца света оказалось обычным.
Вот что раздражает в катастрофах больше всего.
Ты сидишь на полу, у тебя болит грудная клетка, будто её всю ночь раскрывали тупым инструментом, на пальце белеет след от кольца, которое двадцать три года было частью тела, а за окном просто светает.
Без уважения.
Без паузы.
Без траурной музыки.
Город просыпался. Где-то внизу проехала первая машина. В соседнем доме хлопнула дверь. По стеклу пополз тонкий серый свет, превращая синюю гостиную моего салона в место преступления с хорошим ремонтом.
Я уснула прямо на полу.
Не красиво, не драматично, не как героиня старого фильма, которая падает в кресло и красиво склоняет голову. Я просто отключилась, прижавшись плечом к стене, в платье, в котором вчера собиралась быть счастливой.
Проснулась от холода.
И от боли в шее.
Отличный дуэт для женщины, у которой жизнь и так была не в лучшей форме.
Я медленно села, посмотрела на осколки чашки у столика, на подушки у стены, на своё пальто, которое валялось на кресле.
Надо будет выкинуть кресло.
Глупо, конечно.
Кресло не виновато.
Но иногда женщине нужно выкинуть хоть что-то, если пока нельзя выкинуть из жизни человека.
Телефон лежал рядом на полу. Экран был чёрный. Я нажала кнопку.
Семь утра шестнадцать минут.
Сорок три пропущенных от Руслана.
Двенадцать от Леры.
Пять от Тамары Львовны.
Три от Павла.
Сообщения от Нины, Алисы, пары клиенток, которые, конечно, ничего не знали и просто хотели уточнить примерку. Мир, повторяю, был невоспитанной тварью и продолжал требовать подгонку платьев.
Я открыла сообщения.
Сначала Алиса.
“Мам, ты не отвечаешь. Я волнуюсь.”
“Мам, пожалуйста.”
“Я взяла билет. Буду завтра утром.”
Я закрыла глаза.
Конечно.
Я сказала не лететь, значит, дочь купила билет.
Вся в отца.
Упрямая, как невыносимая правда.
Я набрала ей: “Я жива. Ночевала в салоне. Не надо было брать билет.”
Ответ пришёл почти сразу.
“Поздно. Уже взяла. Не спорь.”
Я усмехнулась.
Пальцы дрожали, но усмешка вышла почти настоящей.
“Ты должна быть на защите.”
“Я должна быть с мамой.”
Вот теперь снова защипало глаза.
Я отложила телефон.
Не время.
Если начну плакать с утра, день обидится, что я недооцениваю его потенциал.
Я поднялась с пола. Ноги затекли. Спина болела так, будто мне было не сорок три, а сто семь, и я последние двадцать лет переносила шкафы.
В зеркале я увидела женщину.
Не себя.
Женщину в помятом чёрном платье, с размазанной тушью, припухшими глазами и лицом, на котором ночь оставила всё, что не успела добить вчера.
Я смотрела на неё долго.
Потом сказала вслух:
— Ну здравствуй.
Голос прозвучал хрипло.
Женщина в зеркале не ответила.
Умная.
В ванной для персонала я умылась холодной водой. Тушь размазалась окончательно, потом сдалась и ушла в раковину чёрными разводами. Я сняла серьги с чёрными бриллиантами и положила их на край умывальника.
Руслана подарок.
Красивый.
Дорогой.
Ненужный.
Платье тоже хотелось снять, но сменной одежды в салоне не было. Только несколько вечерних образцов, в которых можно было либо выйти замуж, либо испортить кому-то репутацию. Ни одно не подходило для утра женщины, которую вчера публично вынули из брака.
Я вернулась в гостиную, взяла телефон и открыла сообщения Руслана.
И зря.
“Катя, я уехал, как ты просила.”
“Я не спал.”
“Ты не обязана сейчас меня слушать. Но ты должна знать: я не изменял тебе с Миланой.”
Я замерла.
Вот оно.
Фраза, которую я, наверное, ждала вчера.
И теперь она лежала в телефоне, сухая, поздняя, почти бесполезная.
“Я не изменял тебе с Миланой.”
Смешно.
Раньше это было бы главным.
Сейчас оказалось — нет.
Я не знала, верю ли. Не знала, хочу ли проверять. Не знала, что страшнее: если он всё-таки изменил или если не изменил, но всё равно смог привести нас к этому.
Я читала дальше.
“ Это была защита активов на случай удара по компании. Я должен был сказать тебе. Я понимаю.”
“Милана использовала часть информации. Я разберусь.”
“Марченко причастен.”
“Не оставайся одна.”
“Катя, пожалуйста, дай мне хотя бы увидеть тебя утром.”
Последнее сообщение пришло в 5:48.
“Я люблю тебя. Это не оправдание. Просто правда.”
Я положила телефон на стол.
Правда.
Какое удобное слово.
Им можно накрыть всё: ложь, молчание, ошибки, поздние признания, чужие платья, голую полоску на пальце.
Я люблю тебя.
А я?
Я его любила?
Да.
Вот в чём самая мерзкая часть.
Да.
Любила.
Не так, как вчера утром, наверное. Не спокойно. Не доверчиво. Не как дом.
Но любила.
Внутри меня всё ещё было его место. Даже после вчерашнего. Даже после кольца в бокале. Даже после Миланы.
Просто теперь это место болело.
Как рана, в которой остался осколок.
Дверь внизу открылась.
Я застыла.
Шаги.
Быстрые.
Женские.
— Екатерина Андреевна? — голос Нины прозвучал снизу тревожно. — Вы здесь?
Я вышла к лестнице.
— Здесь.
Нина подняла голову.
И на её лице появилось такое выражение, что я сразу поняла: выгляжу я ещё хуже, чем думала.
— Не смотри так, — сказала я. — Я живая. Просто не в товарном виде.
Она быстро поднялась, в руках у неё был бумажный пакет.
— Я вам одежду привезла. И кофе. И круассан. Вы, конечно, не будете есть, но я всё равно купила.
Я посмотрела на неё.
Вот так люди иногда спасают.
Не словами “держитесь”.
А чистой водолазкой и кофе.
— Нина, ты чудо.
— Я знаю, но повышение можно обсудить позже.
Она вошла в гостиную, увидела осколки чашки и подушки.
Ничего не сказала.
Просто поставила пакет на кресло, сняла пальто и пошла за веником.
— Не надо, я сама, — сказала я.
— Не выдумывайте.
— Нина.
Она повернулась ко мне.
— Екатерина Андреевна, вы мне платите не только за улыбки клиенткам. Иногда за то, чтобы я убрала разбитую чашку и сделала вид, что не видела, как вам плохо.
Горло опять сжалось.
— Плохая у тебя работа.
— Нормальная. Бывало хуже. Я в браке семь лет жила.
Я неожиданно рассмеялась.