Страница 28 из 60
Я чуть повернула кольцо, потянула снова. Кожа покраснела. Было больно.
Ну конечно больно.
А как ещё?
Руслан смотрел на мою руку, и я впервые за вечер увидела в его глазах настоящий страх.
— Катя, не надо.
Не надо.
Сколько в этой фразе мужского эгоизма.
Не снимай кольцо, потому что мне больно видеть. Не говори при всех, потому что мне стыдно. Не уходи, потому что я ещё не объяснил. Не разрушай то, что я уже треснул.
Я наконец сняла кольцо.
Палец сразу стал чужим.
Голым.
На коже осталась светлая полоска.
Двадцать три года в одну полоску.
Я опустила кольцо в его бокал.
Тихо.
Без звона почти.
Только маленький всплеск.
А мне показалось — грохот.
— С днём рождения, Руслан.
Он смотрел на бокал.
Потом на меня.
— Катя…
Я взяла клатч со стула. Руки не дрожали. Вот что странно. Когда вся жизнь дрожит, руки иногда становятся спокойными. Я повернулась к Тамаре Львовне.
— Простите.
Она посмотрела на меня.
Очень долго.
Потом сказала:
— Не за что.
И это было почти объятие. По её меркам — даже больше. Я пошла к выходу. Гости расступались. Никто не пытался остановить.
У богатых людей хорошее чувство самосохранения. Они умеют понимать, когда женщина идёт не просто к дверям, а через обломки собственной жизни.
Лера бросилась следом.
— Катя!
Я остановилась у входа в холл.
Не обернулась.
— Не сейчас.
— Я не оставлю тебя одну.
— Оставишь.
— Нет.
Я повернулась.
Она плакала.
Лера, которая всегда шутила, колола, спасала цинизмом и шампанским, сейчас стояла с мокрыми глазами и выглядела такой виноватой, что у меня внутри снова что-то скрипнуло.
— Ты знала больше, чем сказала, — произнесла я.
Она побледнела.
— Катя…
— Потом.
Я пошла дальше.
Павел оказался рядом у гардероба.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
Не спросил.
Не предложил.
Сказал.
Спокойно.
Я посмотрела на него.
— Мне не нужен спасатель.
— Я не спасатель. Я человек с машиной и без желания оставлять тебя одну у ресторана, где сейчас половина зала будет делать вид, что ничего не произошло.
Очень разумно.
Я устала от разумных людей.
— Тимур здесь? — спросила я.
— Да. У входа.
— Тогда я уеду с ним.
Павел кивнул.
Без обиды.
За это я была ему благодарна.
В холле было тихо. Слишком тихо после зала. Гардеробщица с испуганным лицом подала мне пальто. Я накинула его на плечи, но не застегнула.
Дышать было трудно.
Я вышла на улицу.
Холод ударил в лицо.
И только там, на мокрых ступенях ресторана, я поняла, что меня трясёт.
Не красиво.
Не как в кино, где женщина дрожит губами и слеза падает ровно под тушь.
Меня трясло изнутри. Зубы почти стучали. Пальцы онемели. В горле стоял такой ком, что я не могла сглотнуть.
Тимур стоял у машины.
Когда увидел меня одну, лицо его изменилось.
Он сразу всё понял.
Может, не детали.
Но главное — да.
— Екатерина Андреевна…
— Открой машину.
Он открыл.
Я села на заднее сиденье.
Дверь закрылась.
И мир стал глухим.
Через стекло я видела вход в ресторан. Огни. Двери. Людей, которые выглядывали осторожно, как будто чужое горе могло испачкать им обувь.
Тимур сел за руль.
— Домой?
Я открыла рот.
И не смогла сказать.
Домой.
Какое странное слово.
Дом — это где твои вещи, твоя кровать, твои чашки, твой халат на крючке в ванной.
Но если там человек, который только что стал чужим?
Дом это или место преступления?
— В салон, — сказала я.
Голос был хриплый.
Не мой.
— Екатерина Андреевна, уже поздно.
— В салон, Тимур.
Он кивнул.
Машина тронулась.
Я смотрела в окно.
Город плыл. Фонари размазывались по мокрому стеклу. Люди шли по тротуарам, кто-то смеялся под зонтом, у кого-то была обычная пятница или четверг, я даже не знала уже, какой день. В какой-то машине женщина красила губы на светофоре. В кафе у окна мужчина наклонялся к женщине через стол.
Жизнь продолжалась.
Нахальная тварь.
Она всегда продолжается, даже когда у тебя внутри всё остановилось.
Телефон начал вибрировать.
Руслан.
Я смотрела на экран.
Не брала.
Он звонил снова.
И снова.
Потом пошли сообщения.
“Катя, возьми трубку.”
“Прошу.”
“Это не то, что ты думаешь.”
“Я еду за тобой.”
“Не оставайся одна.”
“Катя, ради Бога.”
Ради Бога.
Я выключила звук.
Потом пришло сообщение от Алисы.
“Мам, почему мне прислали видео с папиного вечера? Что случилось?”
Вот теперь я сломалась.
Не на глазах у гостей.
Не перед Миланой.
Не перед Русланом.
Не когда снимала кольцо.
А вот здесь, в машине, на заднем сиденье, с телефоном в руках и сообщением от дочери, которая не должна была видеть, как друг для друга умерли её родители.
Я прижала телефон к груди.
И наконец заплакала.
Тихо.
Без всхлипов сначала.
Просто слёзы потекли сами, горячие, злые, унизительные. Я пыталась вытереть их пальцами, но они шли и шли. Тушь, наверное, поплыла. Макияж, который Нина утром назвала “идеальным”, сдавал позиции быстрее некоторых мужчин.
Тимур не обернулся.
За это я была ему благодарна больше, чем за все годы службы нашей семье.
Он просто ехал.
Молча.
А я плакала, уткнувшись в ладони, и впервые позволила себе не быть сильной.
Сильная женщина.
Как же я ненавидела эту фразу.
Её обычно говорят тем, кому не собираются помогать.
Ты сильная — значит, выдержишь.
Ты сильная — значит, не сломаешься.
Ты сильная — значит, можно ударить сильнее, всё равно встанешь.
Ты сильная — значит, твоя боль не требует срочной помощи.
Нет.
Я не была сильной.
Я была женщиной, у которой двадцать три года жизни только что вынули из груди, положили в бокал с шампанским и оставили на столе среди чужих людей.
И самое страшное — я всё ещё любила его.
Не хотела любить.
Сейчас это чувство казалось оскорбительным. Глупым. Предательским.