Страница 2 из 60
Чёрным. Дорогим на вид, но убитым так, будто его владелец сначала дрался, потом летел с лестницы, а потом решил: “Ничего, ещё поношу”.
— Срочно надо привести в порядок, — сказал он.
— К утру? — спросила я.
— К вечеру.
— А чудеса вам тоже к вечеру или можно завтра после обеда?
Он посмотрел на меня.
Так внимательно, будто я была не девчонкой с иголками в губах, а человеком, который неожиданно отказался бояться.
— Дерзкая?
— Занятая.
Он тогда улыбнулся.
Не широко. Краем губ.
И всё.
Я, конечно, не влюбилась сразу. Я вообще считаю, что “влюбилась сразу” — это фраза для тех, кто задним числом украшает свою биографию. Сразу я подумала, что мужчина красивый, наглый и, скорее всего, проблемный.
То есть, как показала жизнь, интуиция у меня работала прекрасно. Просто пользоваться ею я ещё не умела.
Мы поженились быстро.
Без белых голубей, лимузинов и ведущего, который орёт в микрофон так, будто гости собрались плохо слышащие. Скромная свадьба, близкие, ресторан на тридцать человек и платье, которое я сшила себе сама. Мама плакала. Папа держался. Руслан весь вечер смотрел на меня так, словно уже решил: всё, теперь эта женщина — моя территория, мой дом и моя ответственность.
Звучит собственнически?
Так и было.
В двадцать мне это казалось любовью.
В сорок три я понимала: любовь там тоже была. Просто вместе с ней шли характер, власть, упрямство и мужская уверенность, что если он решил “как лучше”, то все остальные могут расслабиться и перестать думать.
Первые годы мы жили тяжело. Не бедно до голода, нет. Но так, что каждая крупная покупка обсуждалась как военная операция. Руслан начинал свой бизнес, занимался строительными поставками, потом складами, потом логистическими комплексами. Я работала в ателье, потом брала заказы домой, потом открыла маленькую мастерскую.
Мы росли не красиво.
Не так, как любят рассказывать на юбилеях: “шли рука об руку, поддерживая друг друга”.
Иногда мы шли, сцепив зубы.
Иногда ругались так, что соседи выключали телевизор, потому что у нас было интереснее.
Иногда я хотела запустить в него сковородкой, а он — хлопнуть дверью и не возвращаться сутки. Но возвращался. И я сковородку всё-таки берегла. Хорошая была сковородка, немецкая.
Потом родилась Алиса.
Наша дочь.
Сейчас ей двадцать два, и она живет в Милане, учится и присылает мне голосовые сообщения длиной сорок секунд, в которых успевает сообщить, что любит меня, занята, денег хватает, папе потом ответит, у неё дедлайн и “мам, не начинай, я правда ем нормально”.
Ела она, судя по фотографиям, кофе и воздух.
Я открыла её чат.
Последнее сообщение было вчера вечером.
“Мам, я точно не прилечу на папин вечер. Прости. Тут защита проекта, я не могу сорваться”.
Папин вечер.
Так она называла день рождения Руслана.
Не день рождения — хотя ему через два дня исполнялось сорок восемь.
Не семейный праздник.
Папин вечер.
Руслан решил совместить свой день рождения с закрытым приёмом по случаю крупной сделки. Его компания получила контракт на строительство нового логистического узла за городом. Месяцами он жил этим проектом. Совещания, юристы, инвесторы, нервы, звонки по ночам. Я уже знала наизусть слова “земельный пакет”, “согласование”, “доля участия” и “Марченко опять тянет резину”.
Марченко был его партнёром.
Я его не любила.
Впрочем, я многих партнёров Руслана не любила. У него вообще была редкая способность собирать вокруг себя мужчин, которым очень хотелось казаться акулами, но пахли они чаще селёдкой в дорогом костюме.
Телефон завибрировал.
На экране высветилось: “Руслан”.
Я взяла трубку.
— Слушаю, великий строитель складов и женских нервных срывов.
В трубке на секунду стало тихо. Потом муж усмехнулся.
— Скучала?
— Ужасно. Как раз думала, кто бы испортил мне обеденный перерыв.
— Ты обедала?
Я посмотрела на остывший кофе.
— Почти.
— Катя.
Вот это “Катя” у него было особенное. Не злое. Не ласковое. Контрольное. Как будто он ставил подпись под тем, что сейчас начнёт меня воспитывать.
— Руслан.
— Поешь.
— Спасибо, мам.
Он хмыкнул.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Ты звонишь мне среди рабочего дня, чтобы проверить мой рацион, или у нас случилось что-то взрослое?
— У нас всё взрослое последние двадцать три года.
— Не льсти себе. Иногда ты ведёшь себя лет на семнадцать.
— Только иногда?
— Сегодня я добрая.
Я услышала, как он прикрыл ладонью трубку и кому-то коротко сказал: “Пять минут”. Голоса на фоне стихли. Значит, он был не один.
— Вечером приеду поздно, — сказал Руслан. — Встреча с инвесторами затянется.
— Какая неожиданность. А я уже почти приготовила ужин, надела кружевное бельё и встала у окна с тоской в глазах.
— Кружевное бельё можешь оставить.
— Для кого? Для мужчины, который вернётся после полуночи с лицом “не трогайте меня, я спасал экономику”?
— Для мужа, который любит тебя даже с острым языком.
Я улыбнулась.
Невольно.
Вот за это я на себя иногда злилась. Сколько бы лет ни прошло, голос Руслана всё ещё умел пробираться под кожу. Одной фразой. Одним смешком. Одним низким “Катюш”.
— Любит он, — пробормотала я. — Помнит хоть, что у него через два дня праздник?
— Я помню, что моя жена уже месяц делает вид, будто не готовит мне что-то грандиозное.
— Я могу отменить.
— Не можешь.
— Это почему?
— Потому что ты любишь доводить всё до идеала, даже если потом говоришь, что тебе всё равно.
Я откинулась на спинку кресла.
— Неприятно, когда муж знает тебя слишком хорошо.
— Мне приятно.
Голос у него стал мягче.
И я вдруг представила его. Как он стоит где-нибудь у панорамного окна переговорной, в тёмной рубашке, с ослабленным галстуком, проводит рукой по волосам. Усталый. Упрямый. Мой.
Да, мой.
После двадцати трёх лет брака это слово уже не звучит как девичья глупость. Скорее как право собственности, оформленное не в Росреестре, а рубцами, бессонницей, общими счетами, роддомом, похоронами родителей, выпускным дочери и сотнями вечеров, когда ты видишь человека без глянца и всё равно наливаешь ему чай.
— Катя, — сказал он вдруг. — По поводу вечера.
— Что?
— Я отправил тебе обновлённый список гостей. Посмотри, пожалуйста.