Страница 95 из 104
— А эта? Она о женщине, которая занимается теоретической физикой, и о мужчине, который бросает ей вызов, но никогда не пытается затмить ее. О мужчине, в чьих руках сосредоточена реальная власть над ее будущим, но который раз за разом сознательно отказывается ей злоупотреблять.
Доктор Кимберт берет книги, переворачивает их, разглядывая яркие иллюстрированные обложки — сочные цвета, улыбающиеся персонажи в объятиях друг друга. Мило, да. Но за этим скрывается нечто гораздо более серьезное.
— Выглядят отлично, — говорит она с легким недоумением. — Но я не совсем улавливаю ход вашей мысли.
У меня вырывается тихий смешок, и я даже не пытаюсь его сдержать.
— Наверное, я хочу сказать, что... эти книги не просто бегство от реальности. Это видение. Их пишут женщины, которые прекрасно знают, каково нам в этой среде. Женщины, которых заставляли молчать, которых отвергали и недооценивали, но они все равно продолжали мечтать. Эти истории — своего рода гипотеза. Что, если научный гений и эмоциональная честность не исключают друг друга? Что, если женщинам в точных науках не нужно делить себя на части, чтобы их принимали всерьез? Что, если уважение, страсть и интеллектуальное восхищение могут существовать одновременно?
Я киваю на стопку книг.
— Это не фантазии. Это чертежи. То, как все могло бы выглядеть. То, как все должно выглядеть.
Она откидывается на спинку кресла, явно ошеломленная, и смотрит на меня. Затем на стопку книг, потом снова на меня. Выражение ее лица смягчается — теперь в нем меньше удивления и больше мимолетного веселья, — и она издает короткий, едва слышный смешок, который словно говорит: «Ну надо же, этого я не ожидала».
Я улыбаюсь, потому что сама от себя такого не ожидала.
Я подаюсь вперед, и мой голос звучит уверенно, несмотря на подступающие к горлу эмоции.
— Доктор Кимберт, — произнося это, я чувствую, как губы сами расплываются в улыбке. — Я больше всего на свете хочу стать частью вашей команды. Я так долго мечтала о подобном шансе.
Теперь ее взгляд теплеет. В нем появляется понимание. Так смотрят друг на друга женщины, одна из которых уже отвоевала свое место в науке, а вторая только пытается это сделать.
Но я еще не закончила. Еще нет.
— Но я не могу, и не стану, ломать себя, чтобы втиснуться в чьи-то чужие представления о солидности, — продолжаю я, и мой голос звучит тверже. — Я хочу быть всем сразу. Ученым. Мыслителем. Влюбленной женщиной, если сама того захочу. Я хочу быть полным уравнением, а не суммой одобряемых обществом слагаемых.
Она не перебивает. Просто проводит пальцами по корешкам книг, будто нащупывает там нечто гораздо более важное — возможно, надежду. Будущее, которое она сама никогда не позволяла себе даже вообразить.
— Знаете, Корали, — тихо говорит она. — У меня появилось предчувствие, что вы особенная, еще когда ваш куратор две недели подряд каждый день писал нам на почту, требуя, чтобы кто-нибудь взглянул на ваше независимое исследование.
Я удивленно моргаю. Я и понятия не имела, что она об этом знает.
— Нам постоянно приходят рекомендации, — добавляет она. — Большинство из них теряется в общей массе. Но ваш куратор... он был настойчив. И как оказалось, вы заслужили каждое его слово. До единого. И доказываете это каждый день.
Я открываю рот, чтобы ответить, но она поднимает руку, останавливая меня с тем самым мягким авторитетом, которым я всегда в ней восхищалась.
— Буду честна, — произносит она. — Мне тревожно. Не за ваш талант, а за то, какой груз может лечь на ваши плечи из-за этого выбора. Мне никогда не хватало смелости выйти за рамки, в которых меня учили выживать. Особенно когда личное начинало переплетаться с профессиональным. Но если кто и способен перекроить эту карту... — Она улыбается. — То это вы.
Слеза скатывается по щеке прежде, чем я успеваю ее остановить. Но я не вытираю ее. И не сжимаюсь.
Потому что, возможно, сила заключается не в отсутствии эмоций. Возможно, сила в том, чтобы позволить кому-то увидеть твои глубокие чувства и не извиняться за них.
И мне кажется, что сейчас она впервые видит это во мне.
Она принимает меня в проект с распростертыми объятиями, и я благодарю ее — за то, что выслушала, за то, что стала моим собеседником, или, по крайней мере, за то, что доверила мне самой справляться со штормами, которые могут встретиться на пути.
Затем я подписываю бумаги. Через четыре недели я официально присоединюсь к ее исследовательской группе. Вот так просто — ручка касается бумаги, давление превращается в потенциал.
Когда я щелкаю колпачком ручки и пододвигаю бланки обратно к ней, выражение ее лица меняется. На смену привычному академическому спокойствию приходит озорной блеск, и она откидывается на спинку кресла с улыбкой, которая делает ее моложе лет на десять.
— Мисс Тейлор, — произносит она с легкой, игривой интонацией. — Раз уж мы покончили с разговорами об исследованиях и научной серьезности... скажите мне, кто же тот мужчина, ради которого стоило устраивать весь этот переполох?
Я смеюсь, застигнутая врасплох такой прямотой.
— Мне к переполохам не привыкать, — отвечаю я.
Она приподнимает бровь, ничуть не поверив.
— В этом я не сомневаюсь. Но знаю, что вы не пришли бы сюда, вооружившись любовной трилогией, просто так. Так все-таки — чем же мистер Уилкс привлек внимание столь острого ума?
Я притворно ахаю, но это лишь игра. Больше нет нужды прятаться. Не в этом кабинете. Не после того, чем мы только что поделились. Не после того, как меня увидели настоящую и все равно выбрали.
— Он... — я запинаюсь, а затем улыбаюсь. — Ему никогда не нужно было, чтобы я была кем-то другим. Он принимал меня любой, на каждом этапе, когда я сама была к этому готова.
И это правда. Холден оставался рядом с каждой моей версией с самого моего приезда. С наивной девчонкой, которая все еще тосковала по Новой Шотландии, и со строптивой студенткой, оспаривавшей его критику. С вечно суетящейся, чересчур много думающей девушкой. С той, что без умолку болтала о головоногих и не могла смотреть в глаза собственному горю. С девчонкой, которая поцеловала его в пропитанном солью воздухе и пыталась не жалеть об этом. Он держался стойко, даже когда я сама не справлялась.
Возможно, я и была одним из тех штормов, которые он годами пытался изучить — изменчивым, сложным, не поддающимся точным измерениям.
Доктор Кимберт задумчиво кивает.
— Что ж, похоже, он достойный человек.