Теория неопределенных вещей

Резкий металлический щелчок, а за ним глухой хлопок, настолько искаженный водой, что первой моей мыслью становится: «У кого-то полетело снаряжение». Звук под водой идет странно, расстояние обманчиво. Я слегка разворачиваюсь, пытаясь понять, откуда донеслось.

И в этот момент вскипают пузыри.

Они рвутся у меня за спиной бурным потоком — слишком много, слишком быстро, и следующий вдох внезапно натыкается на сопротивление. Воздух не кончился совсем — просто что-то не так. Он идет тонкой струйкой. Не полностью.

Сердце пускается вскачь.

Я вдыхаю снова, сильнее, и получаю еще меньше воздуха.

Я пока не понимаю, что именно отказало. Знаю только, что регулятор не выдает норму, и меня начинает тянуть вниз: плавучесть нарушена, дыхание становится частым и прерывистым. Кораллы внизу кажутся куда ближе, чем секунду назад.

Вскидываю взгляд на поверхность, потом на глубиномер. Глубина небольшая, можно всплывать напрямую. На бумаге — безопасно. Но конечности налились свинцом, забились молочной кислотой, и мысль о том, чтобы грести строго вверх без нормального глотка воздуха в легких, вызывает… сомнения.

Заставляю себя посмотреть вниз и проследить, откуда бьют пузыри.

Шланг, идущий от регулятора, на месте — но когда я завожу руку назад и хватаю его, он поддается слишком легко. Соединение на первой ступени вылетело из гнезда. Металлическое крепление перекошено, край сломан, и стоит мне его задеть, как свист усиливается.

Стрелка манометра дергается и ползет вниз.

Осознание накатывает разом, ледяное и абсолютное.

Воздух уходит быстрее, чем я успеваю дышать. Мой баллон просто выдувается в океан.

Времени нет.

Здесь, внизу, это не исправить.

Остается одно — двигаться, и быстро, в надежде, что тело вспомнит, как подчиняться, прежде чем легкие решат, что с них хватит.

Я начинаю грести к солнцу — так быстро, как только позволяют уставшие, тяжелые ноги, но они словно больше мне не принадлежат. Легкие готовы взорваться. Каждая клетка тела орет, требуя кислорода, но я пытаюсь — очень пытаюсь — не поддаваться панике. Я ведь знаю. Знаю, что это худшее, что можно сделать. Паника жрет кислород и заливает кровь кортизолом. Из-за нее ты двигаешься либо слишком быстро, либо цепенеешь. Она убивает быстрее, чем любое давление.

Но течение тащит назад, пузыри вокруг искажают видимость, и я барахтаюсь, будто увязла в сиропе. Перед глазами начинает темнеть.

И как раз в тот момент, когда я окончательно теряю ритм, меня находит чужая рука.

Она одним жестким хватом останавливает мои бесполезные судорожные движения — уверенно и надежно, давая опору, которой сейчас так не хватало. Стоит мне почувствовать это прикосновение, как внутри что-то затихает.

Я поворачиваюсь, голова кружится, ориентация потеряна и вижу его.

Холден.

Его маска слегка запотела, но я все равно вижу панику, горящую в его глазах, — прямо под самой поверхностью, удерживаемую из последних сил. Свой регулятор он уже достал изо рта и держит в руке. Вторая рука ложится мне на подбородок, пальцы крепкие, властные. Он приподнимает мое лицо, ровно настолько, чтобы заставить меня приоткрыть губы с напором, который я уже определенно представляла себе раньше, и вставляет мундштук.

Я не думаю. Я дышу.

Вдох выходит резким, болезненным, бьющим наотмашь — и идеальным. Легкие горят, но облегчение приносит почти эйфорию. Я едва заметно киваю, и он кивает в ответ — один раз.

В его движении чудится молчаливое «хорошая девочка», но, возможно, это во мне говорит кислородное голодание.

Затем регулятор снова исчезает и возвращается к нему в рот. Он вдыхает. Глубоко. Ровно. И опять протягивает его мне.

Запускается ритм. Мой вдох. Его. Мой. Его.

Я плыву, почти теряя связь с реальностью, но он держит меня — буквально, а затем и больше, чем буквально. Его рука обхватывает мою талию, крепкие мышцы прижимают меня к себе, пока он мощными толчками идет к поверхности.

Он не отводит глаз.

Ни разу.

Его взгляд прикован к моему — он следит, проверяет, обещает. Даже когда в глазах начинает двоиться. Теперь он расплывается: две маски, четыре глаза и рот, о котором я и так слишком много думала, теперь продублирован, что кажется высшей несправедливостью.

Я успеваю сделать один судорожный вдох, прежде чем он забирает регулятор, и, кажется, улыбаюсь — пьяная от гипоксии, страха и Холдена Уилкиса.

Но стоит мне это сделать, как его лицо меняется.

Он хмурится еще сильнее. Его четыре глаза сканируют меня — оценивают, взвешивают, пересчитывают траекторию, — и он начинает грести мощнее. Быстрее. Будто эта улыбка стала знаком, что я уплываю куда-то, откуда он не может позволить мне не вернуться.

Спустя секунды — наверное, хотя время уже развалилось на куски, — мы пробиваем поверхность.

Мой лопнувший шланг все еще шипит за спиной, как фонтан, и этот звук кажется пронзительным и чужеродным на открытом воздухе. Холден срывает с себя регулятор и обеими руками хватает меня за лицо.

— Корали? Корали! — его голос звучит громко и близко, но я будто снова под водой: все глухо из-за давления в черепе и утягивающей на дно усталости.

— Черт, — выплевывает он и мощно гребет к лодке.

Над бортом вырисовываются фигуры — размытые силуэты на фоне слепящего неба. Затем чьи-то руки — много рук, панически мечущихся — тянутся вниз, чтобы вытащить меня. Я пытаюсь помочь, пытаюсь за что-то ухватиться, но мышцы бесполезны, в них больше резины, чем костей. Стоит моему баллону с тяжелым стуком коснуться палубы, как я падаю на спину, ловя ртом воздух.

Кто-то начинает расстегивать мой пояс. Как только тяжесть уходит, Холден рывком переворачивает меня на бок.

И тут накатывает — сильно, внезапно. Поток морской воды, которую я даже не заметила, как наглоталась, вырывается наружу вместе с глубоким, раздирающим кашлем.

Я хриплю. Хватаю ртом воздух. Снова задыхаюсь. Наконец меня осторожно укладывают обратно на спину, и над моим лицом появляется он — промокший, мрачный, красивый. Мелкие капли срываются с кончиков его мокрых волос и падают мне на щеки, точно знаки препинания.

— Катастрофа ходячая, — произносит он тихо и напряженно. — Поговори со мной. Ты меня слышишь?

— М-мм. — Жалко, конечно, но хоть что-то.

Позади него поднимается шум. Всплески. Голоса.

— Она в порядке?

— Господи, Корали!

— Почему у нее губы синие?

Холден не оборачивается. Даже не вздрагивает. Только рычит.