Теория неопределенных вещей

— Похоже на то, — бормочет он, пытаясь развернуться и не задеть ее ластой. — Меня преследует доисторический робот-пылесос.

Я все еще хихикаю, когда в воде внизу что-то мелькает. Это происходит быстро — слишком быстро, чтобы разглядеть, — и я тут же снова опускаю лицо в воду, медленно вращаясь на месте, как спутник в поисках признаков жизни. И тут я вижу это снова — низко, быстро, извиваясь.

— Холден!

Его голова резко поворачивается ко мне, в позе сквозит предельное напряжение и мгновенная тревога. Но затем он видит мое сияющее лицо и стонет.

— Нам определенно нужно поработать над твоей шкалой срочности, — говорит он, вытаскивая трубку изо рта. — Нельзя так орать мое имя каждый раз, когда ты находишь симпатичную рыбку. У меня чуть инфаркт не случился.

— Просто посмотри, — я подплываю ближе. — Клянусь, это того стоит.

Он награждает меня мученическим взглядом, после чего снова уходит под воду. Когда он выныривает, в его глазах горит искра.

— Ну надо же, блин, — произносит он.

— Я же говорила, — победно заявляю я. — Хочешь поплавать с ними?

— Не знаю, — протягивает он, уже мысленно все просчитывая. — Они могут охранять свою территорию, особенно если сейчас сезон спаривания.

— Это не самцы, — замечаю я. — Это самки. И, скорее всего, два подростка. Никаких признаков агрессии.

Он все еще колеблется. Как всегда, осторожный ученый. Но затем кивает мне. — Ладно. Пошли, пока я сам себя не отговорил.

Мы ныряем вместе, его тело рассекает воду с такой силой и грацией, что не заметить этого просто невозможно. Даже в океане Холден двигается так, словно контролирует всю экосистему.

Где-то посредине между поверхностью и скалистым дном морские львы возвращаются — их четверо, и они прорезают воду, как живые бумеранги. Их тела изгибаются и кружатся, заходя на новый круг вокруг нас. Они не проявляют осторожности, как давешние рифовые акулы, они смелые и беззаботные, проскальзывают у нас между ног и взмывают вверх, точно тени.

Один из детенышей делает петлю вокруг меня, затем переворачивается вверх тормашками, разглядывая меня снизу, словно вызывает на игру. Я прогибаюсь назад, совершая ленивое сальто, и это маленькое размытое пятно в точности повторяет мое движение. Подражание настолько явное, что у меня едва не перехватывает дыхание. Я бросаю взгляд на Холдена — он наблюдает за этим с чувством, в котором смешались восторг и неверие.

Мы, разумеется, ведем себя осторожно. Никогда не протягиваем руки. Одно прикосновение может оставить человеческий запах на детеныше, и мать от него откажется. Но морских львов, похоже, эти границы совершенно не волнуют — они проскальзывают между нами, будто мы просто еще пара любопытных существ в воде.

И потому мы просто... танцуем. Или как там называется этот невесомый, безмолвный балет. Двое людей, которые двигаются как можно осторожнее в пространстве, созданном не для них, стараясь не разрушить магию.

Когда в легких начинает ныть от избытка углекислого газа, мы всплываем, тяжело дыша и хохоча, как дети, которым сошло с рук озорство.

И хотя это событие вполне могло претендовать на звание лучшего момента в моей жизни, молочная кислота устроила моим ногам настоящий бунт. После почти двух часов в воде я чувствую, как судороги подступают, словно далекий раскат грома.

Мы оба без слов соглашаемся, что пора возвращаться. Добравшись до берега, я валюсь на влажный песок, позволяя краям набегающих волн омывать мои руки и ноги. Рядом ложится Холден, стараясь сохранять между нами дистанцию, но достаточно близко, чтобы я могла слышать, как ритм его дыхания подстраивается под прилив.

— Это было лучшее погружение в моей жизни, — говорю я, все еще улыбаясь небу.

— В моей тоже, — отзывается он.

Я резко поворачиваю к нему голову, пораженная.

— Серьезно?

Он слегка меняет позу, поворачиваясь ко мне лицом.

— Почему ты так удивляешься?

— Не знаю, я думала, ты к этому времени совершил уже сотни погружений.

— Совершил, — подтверждает он. И больше ничего не добавляет.

Я снова перевожу взгляд на небо.

— Ты уже так многого добился. Мне кажется, именно поэтому люди считают тебя таким пугающим.

Он приподнимает бровь.

— А тебя я пугаю?

Я задумываюсь на мгновение.

— Может, немного. Но не потому, что ты старше. И не потому, что ты жуткий бука... — я улыбаюсь, когда он протестующе стонет. — Скорее, дело в том, что... все, чем я хочу заниматься? Ты это уже сделал. Трудно избежать сравнений.

Он снова шевелится, приподнимаясь на одном локте.

— Во-первых, я старше тебя всего на три года.

— И жуткий бука, — повторяю я, просто чтобы услышать, как он снова недовольно фыркает.

— Ты невыносима, — бормочет он. Но в его голосе угадывается намек на улыбку.

На этот раз он задерживает на мне взгляд дольше, и его голос становится чуть тише, серьезнее, весомее.

— Во-вторых... все, что сделал я? Ты тоже сделаешь. И даже больше. Ты талантлива, Корали. Я никогда не встречал никого, кто видел бы мир так, как ты. Не трать время на то, чтобы мерить себя по чужим срокам. Особенно по моим.

Я киваю, сглатывая внезапно подступивший к горлу комок.

— Я знаю. Я не сомневаюсь, что смогу добиться многого.

Это его цепляет. Мне не нужно смотреть на него в упор, чтобы почувствовать перемену — заминку, вспышку в его глазах. Я годами училась понимать позы каракатиц, когда им грозит опасность, и тончайшие изменения пигмента у осьминога, когда он что-то скрывает. Но я так и не научилась читать мужчину, который улыбается так, словно изо всех сил пытается этого не делать.

И именно так он сейчас и выглядит. Будто гордится мной за то, что я сказала это вслух, и ненавидит себя за то, что позволил этому проявиться.

Здесь, в этот момент, у меня на языке вертится столько вопросов, что просто удивительно, как они не срываются сами собой. Мне хочется спросить, при других ли обстоятельствах — не будь он моим куратором, встреться мы на пляже, в кафе или где угодно, только не в университете, — позволил бы он этому перерасти во что-то большее? Потому что мне трудно поверить, будто все это происходит лишь у меня в голове. Он говорил мне, что так и есть. Велел мне завязывать с этим, задушить это чувство, пока оно не набрало силу. Но если только я не запредельно самовлюбленная или катастрофически ошибаюсь на его счет, он просто не может вести себя так со всеми остальными.