Теория неопределенных вещей

— Эй, — произносит он тихо, но встревоженно, пока его пальцы мягко приподнимают мой подбородок к себе. — Мне нужно, чтобы ты поговорила со мной. Что происходит?

— Привет, Холден, — шепчу я.

Тошнота никуда не делась, она ворочается где-то в глубине живота, но исходящее от него тепло — его близость, его запах — возвращает мне почву под ногами. Эта знакомая смесь дождя, кедра и какого-то там бренда сногсшибательности, который он использует вместо одеколона.

— Привет, Катастрофа, — отвечает он, тихо, но серьезно.

Когда я открываю оба глаза, он все еще здесь, все еще смотрит на меня, и на его лице застыло что-то среднее между раздражением и тревогой. Наверное, и то, и другое сразу.

— Что с тобой? — спрашивает он снова.

— Я… я не знаю, — выдавливаю я. — Я встала, и все как-то перекосилось.

Его рука поднимается, и тыльная сторона ладони касается моего лба. Затем два пальца прижимаются к шее, как раз туда, где бешено колотится пульс. Кожа у него теплая. Прикосновение — до обидного нежное.

Туман в голове начинает рассеиваться. К несчастью, из-за этого я лишь отчетливее осознаю, как близко он стоит. Четкие контуры его торса едва не задевают мои, его присутствие кажется чем-то осязаемым в этом крошечном пространстве между нами.

Но выражение его лица — предельно деловое. Никаких подколок, никаких ухмылок. Только тревога.

— Когда ты в последний раз ела?

— Ела?

— Ну да, знаешь — еда? То, что обычно поглощают через рот? — сарказм звучит мягко, но под ним отчетливо угадывается раздражение.

Я моргаю.

— Ну… я выпила кофе. После пар.

Он тихо и раздосадованно стонет, от этого движения подаваясь еще ближе, и на секунду его грудь задевает кончик моего носа. Тихо выругавшись, он отстраняется и шагает к началу лаборатории.

Я наблюдаю, как он резко выдвигает ящик стола, за которым обычно сидит, когда курирует нас. Достает протеиновый батончик, наполовину срывает обертку и возвращается ко мне.

Он не просто протягивает его.

Он вкладывает его мне в ладонь.

А затем аккуратно, но крепко сжимает мои пальцы вокруг него.

— Ешь.

Я кошусь вниз. Двойной шоколад. Именно такие я обычно прятала в сумку на экстренный случай — вроде этого. Вот только в последнее время у меня совсем не было времени обновить запасы.

Он направляет мое запястье, пока я не делаю укус, и отпускает руку только тогда, когда остается доволен результатом. Затем подходит к своему рюкзаку, брошенному на полу у двери, и достает лаконичный черный термостакан. Тот самый, из его пикапа после костра.

И вкладывает его мне во вторую руку.

— Пей.

Я делаю глоток.

— Какой командир.

У него подергивается желваки.

— Почему ты сегодня не ела, Корали?

Я вздыхаю, чувствуя, как боль за глазами начинает отступать.

— Забыла. Хотела проверить Деймона и… наверное, потеряла счет времени, — я на секунду заминаюсь. — А сколько сейчас?

— Уже почти полшестого.

— Полшестого?! — я выпрямляюсь с неверием на лице.

Он кивает. Все еще недовольный. Все еще гипнотизирующий меня взглядом, словно ждет момента, когда я снова брякнусь в обморок.

Ну еще бы мир не решил перевернуться вверх тормашками. Смертельная доза карамельного сахара объемом в пол-литра, полное отсутствие нормальной еды, многочасовое залипание в экран и общая паранойя на почве стресса.

Холден молчит, но его глаза говорят все за него.

Через несколько минут вертолеты в голове прекращаются. Я больше не чувствую себя спутником, летящим по орбите где-то вне собственного тела. Холден сидит на стуле напротив меня, скрестив руки на груди и широко расставив ноги, словно готов поймать меня, если я опять начну заваливаться. Он проследил, как я съела первый батончик. Затем всучил мне второй и не сдвинулся с места, пока я не прикончила и его.

Если честно, ситуация немного унизительная. Но, судя по всему, Холден теперь всегда будет материализоваться рядом в самые неподходящие моменты — будто вселенная вручила ему карту под названием «Худшие дни Корали. Срочно вмешаться».

— Ну как тебе такой эпичный провал? — спрашиваю я, пытаясь выдавить улыбку, изобразить непринужденность.

Это наш первый нормальный момент наедине с тех пор, как я прижала его к стенке в кабинете и призналась, что он мне нравится. Ну, в том самом смысле. И хотя обстоятельства могли бы быть и получше — я бледная, вспотевшая и, наверное, все еще слегка зеленая, — этот момент все равно кажется… важным. Наэлектризованным.

Он фыркает, но когда поднимает глаза и встречается со мной взглядом, в его лице что-то меняется. Ухмылка исчезает.

— Ты не спишь.

— С чего ты взял?

— Твои глаза, — говорит он, кивая в сторону аквариума Деймона. — Ты сейчас того же фиолетового оттенка, в который этот парень иногда окрашивается, когда не в духе.

Я издаю слабый смешок. Ладно, признаю. Я заметила эти темные круги в зеркале сегодня утром, но попыталась убедить себя, что все дело в дурацком освещении в ванной.

— Я за него переживала, — тихо говорю я.

— Я знаю.

Он поворачивается к аквариуму Деймона, разглядывая медленное движение внутри.

— Как он?

— Вроде… ничего. Лучше, чем вчера, как мне кажется. Спасибо, что помог. Я знаю, что ты наверняка был занят, но… — я осекаюсь. — Для меня это правда много значит.

— Пустяки, — бросает он, не отрывая глаз от стекла. — Собственно, поэтому я здесь.

Я замираю с термостаканом у самых губ.

— Ты пришел проверить его?

Холден потирает шею сзади.

— Да. Я знаю, что вы с Тео вчера кучу всего перепробовали. Просто решил сам взглянуть. Вдруг что-то упустили.

«Как там Корали держится? Если совсем расклеилась, я могу быть через час».

Это сообщение вспыхивает у меня в памяти. А за ним следует голос Тео, тихий и уверенный:

«Я видел, как он заботится о многих вещах. О людях. О работе. О семье. Обо мне. А теперь и о тебе».

Может ли Холден переживать за Деймона просто потому, что тот дорог мне? От этой мысли в груди шевелится что-то щемящее и болезненно-нежное, но я заталкиваю это чувство поглубже. Холден уже провел черту. Уже сказал мне — мягко, но доходчиво, — что между нами есть граница. Предел. И если я снова попробую ее перешагнуть, мне же самой потом будет паршиво.

— Это очень мило с твоей стороны, — выдавливаю я.

Он смотрит на меня — долго, многозначительно, и его челюсть сжимается так, словно он в точности знает, о чем я сейчас думаю.