Теория неопределенных вещей

— Ты что творишь? — Его голос звучит тихо. Сорвано.

— Иду обратно в общежитие.

— Корали, уже поздно. Это Вайкики. Суббота вечер. А ты... — Его взгляд скользит по мне. Мое лицо. Мое оверсайз-худи. Мои голые ноги. Его челюсть сжимается так, словно он силой подавляет следующую фразу. — Просто... ходячая проблема. Пожалуйста, садись в машину.

Проблема?

Все внутри меня так и подмывает возразить. Сказать, что меня не нужно спасать. Огрызнуться чем-нибудь достаточно острым, под стать его выражению лица. Но его тон не приказной. И даже не злой.

Он... обеспокоенный.

И по причинам, для анализа которых моему мозгу прямо сейчас не хватает оперативной памяти, это в корне все меняет.

Поэтому я киваю, наступаю на горло собственной гордости и без лишних слов обхожу пикап, чтобы сесть на пассажирское сиденье.

Поначалу мы едем в тишине. Салон его машины такой же аккуратный и продуманный до мелочей, как и он сам. Аккуратно смотанная зарядка на консоли, металлическая бутылка для воды в подстаканнике, едва уловимый аромат эвкалипта и чего-то более теплого, вроде кедра или кардамона. Чисто. Никакого хлама. Ни единая вещь не выбивается из общей картины — за исключением разве что меня, забившейся в пассажирское кресло и не знающей, куда деться от того, как белеют его костяшки пальцев на руле.

Я слегка переминаюсь с места на место, прикусываю изнутри щеку и наконец спрашиваю:

— Почему ты поехал за мной?

Он не поворачивает головы. Лишь продолжает следить за дорогой, когда отвечает:

— Я вернулся к костру. Тео сказал, что ты пошла домой пешком и одна.

А-ха. Тео. Вот чьи коленные чашечки станут моей мишенью завтра утром.

— Со мной все было бы в порядке, — говорю я. Он ничего не отвечает. — Тебе не обязательно было это делать. Ты мог остаться. Ты же пропустишь костер.

— Мне плевать на костер. — Пауза. А затем: — Какое общежитие?

— Джонсон-холл.

Он кивает, сворачивает на Доул, и тишина снова затягивается. Он весь словно натянутая струна. Его плечи, его челюсть, то, как он выдыхает — будто каждый вдох дается ему с трудом.

Когда он наконец притормаживает у здания, то переводит рычаг передач в режим парковки, но двигатель не глушит. Он откидывается на спинку сиденья, прислонившись головой к подголовнику, а затем поворачивается ко мне — и в этот самый миг я забываю, как дышать.

В темноте его лицо соткано из одних лишь теней и мягких линий. Худи, темные глаза, уставшие губы. Лицо из тех, что затягивают тебя и уже не отпускают.

Именно поэтому я и выбираюсь из пикапа.

Вот только... он тоже выходит. Ну разумеется.

Он обходит капот и останавливается рядом, прислонившись к корпусу машины с таким видом, будто у него в запасе целая вечность. Руки сложены на груди. Ноги скрещены в лодыжках. Поза, которая говорит, что его ничто не берет, хотя теперь-то я знаю лучше.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он кивает в сторону главного входа.

— Хочу убедиться, что ты нормально дойдешь.

До двери метров десять. От силы.

Я скрещиваю руки на груди.

— Зачем ты на самом деле меня подобрал?

— Я же сказал. Это не...

— Да-да, это небезопасно. Я уже слышала. И вообще-то я в это не верю. — Я делаю шаг ближе. Пульс учащается. — Но тебе-то какое дело?

Его глаза встречаются с моими, и в их глубине читается что-то сложное.

— Только не говори, что это потому, что ты мой ассистент.

Он выдерживает паузу.

— Так и есть.

— Ну конечно. Только я видела, что Александр с курса БИОЛ 403 тоже шел один, но что-то я не заметила, чтобы ты тормозил как вкопанный на своем пикапе, дабы спасти его.

— И не подумал бы.

— Так в чем тогда причина? Считаешь меня слабее? Или, я не знаю, наивной?

— Блядь, нет, — бросает он, чересчур поспешно. Теперь он тоже делает шаг вперед, оказываясь так близко, что мне приходится задирать подбородок, чтобы продолжать смотреть на него. — Я не считаю тебя слабой. Или глупой. Или беспомощной. Я считаю, что ты...

Он обрывает себя на полуслове и тяжело сглатывает.

Я в упор смотрю на него, чувствуя, как к шее подступает жар.

— Договаривай.

Его рука снова тянется к затылку, пальцы впиваются в кожу, словно ему жизненно необходима эта опора.

— Корали, — произносит он тихим, срывающимся голосом, — пожалуйста, не усложняй все еще сильнее.

— Кому усложняй? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

— Я просто хотел убедиться, что ты добралась до дома в безопасности. А ты все еще не внутри.

В его голосе звучит борьба. Борьба куда более древняя, чем то время, что мы знакомы. Да, он осторожен. Но в то же время он дает трещину. Раскалывается в тех местах, где, как мне кажется, он меньше всего ожидал от себя такой уязвимости передо мной.

Поэтому я делаю вдох и отступаю на шаг назад. Затем еще на один.

— Спокойной ночи, — говорю я.

Он кивает, один резкий, размеренный кивок, но остается на месте, провожая меня взглядом. Он не двигается и не моргает, даже когда я прикладываю свой студенческий и исчезаю за дверью общежития. Когда я оборачиваюсь и смотрю сквозь стекло, он все еще стоит там, удерживая ту самую тонкую грань между сдержанностью и чем-то совершенно иным.