Теория неопределенных вещей

— Нас этому учили. Минимизировать общий ущерб. Потеря кораллов невосполнима. А травма, с которой можно справиться, не перевешивает долгосрочный экологический ущерб.

Он один раз медленно кивает.

— Это логика утилитаризма. Иногда она работает. Смотря в каком состоянии дайвер, какова ценность образца и на что способна команда.

Затем он делает шаг вперед, и его тон становится жестче.

— Но есть железное правило. Вы не рискуете собственной безопасностью. Не строите из себя героев. И никогда — слышите, никогда — не усугубляете кризис, переоценивая свои силы.

Он говорит негромко, но слова бьют точно в цель.

— Если вы потеряете связь и вас унесет течением, под угрозой окажутся уже две жизни. Если в процессе пострадает участок — это уже три катастрофы вместо одной. Оценили обстановку. Начали действовать. Но вы не должны стать следующим пунктом в сводке ЧП.

Кто-то поднимает руку.

— То есть... вы бы их бросили?

Холден выдерживает паузу. А затем отвечает, спокойно и отрезая все пути к спору:

— Если бы понимал, что не вытащу без риска для нас обоих? Да.

Эти слова падают как якорь.

И я ему верю.

Такой ответ кажется логичным для должностной инструкции. Рационально. Эффективно. Только так и выживают в безвыходных ситуациях. И все же — мне интересно. Тихо, иррационально, а что бы он сделал, будь этот дайвер не просто коллегой по команде?

Что если бы это был человек, которого он не может позволить себе потерять?

Лекция заканчивается, и аудитория пустеет медленными волнами — одни студенты все еще спорят об этике гипотетических катастроф, другие тянутся к Холдену с вопросами или просто ищут повод задержаться. Я, вопреки здравому смыслу, примыкаю ко вторым.

Мы не разговаривали с того самого дня, и, хотя я способна оценить всю иронию ситуации, когда два якобы блестящих ума выбиты из колеи одной непроизнесенной фразой, мне хочется верить, что мы сможем вернуться к какому-то подобию нормы. Чем бы это ни было.

Я выжидаю, пока какая-то девица донимает его вопросом, который, судя по накручиванию локона на палец и слишком малой дистанции, служит лишь прикрытием для симпатии. Он ловит мой взгляд через ее плечо — всего на секунду, — прежде чем снова повернуться к ней. После короткого диалога она благодарит его, подмигивает и уходит.

Он не провожает ее взглядом.

Сейчас он сидит, откинувшись на стуле у стола, скрестив руки, и его глаза уже устремлены на меня. В его выражении лица есть что-то взвешенное, возможно, нечитаемое — но точно не равнодушие.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

Потрясающе. Настоящие мастера коммуникации.

— Ты отлично справился. Ну, в смысле... — я неопределенно обвожу руками воздух. — Лекция была классная.

Уголок его рта слегка дергается.

— Спасибо. — Он наклоняет голову. — О чем ты так сильно задумалась в начале?

Я замираю. Потому что сказать: «О тебе в гидрокостюме, существование которого, вероятно, незаконно в нескольких штатах», кажется... опрометчивым.

— О науке? — выдаю я.

Он тихо хмыкает.

— Кто бы сомневался. У тебя был какой-то вопрос?

Точно не тот, который можно озвучить вслух. Но я все равно киваю, выигрывая время.

— Я хотела узнать, не мог бы ты дать мне номер Тео.

Он хмурится и слегка подается вперед. Несмотря на то что он сидит, а я стою, наши глаза оказываются точно на одном уровне.

— Зачем тебе номер Тео? — спрашивает он, и его голос падает до того низкого регистра, который кажется уже просто нечестным приемом.

— Ну, эм... он обещал отвезти меня к приливным бассейнам Макапуу. У меня будет немного свободного времени в конце недели, вот я и подумала связаться с ним. — Я прикусываю нижнюю губу и тут же жалею об этом, замечая, как его взгляд на мгновение падает на мой рот. — Я не знаю часов его приема. Так бы я просто зашла.

Выражение его лица слегка меняется. Удивление, возможно. Или что-то еще. Он молчит достаточно долго, чтобы я успела заполнить эту паузу лавиной сомнений в себе.

Когда он заговаривает снова, в его голосе не остается и следа иронии.

— Корали, Тео блестящий парень, но морская фауна — это не его профиль.

Я моргаю.

— Я знаю.

Его глаза намертво прикованы к моим.

— Если кто-то и повезет тебя к бассейнам возле моего дома, то это буду я.

Жар приливает к шее, словно кто-то щелкнул выключателем.

— Что?

— Если тебе нужен именно Тео, я дам его номер. — Его голос звучит ровно — почти нейтрально, но воздух между нами будто сгущается и становится острым. — Но я буду не в восторге.

Он разжимает руки, слегка наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Если тебе просто нужно, чтобы кто-то тебя туда отвез — кто-то, кто присмотрит за шальными волнами или побудет рядом, пока ты там все изучаешь, — я тебя отвезу.

Тишина между нами затягивается, и я понятия не имею, чем ее заполнить, потому что он даже не моргает, а мое сердце напрочь забыло об элементарном ритме.

Вот так и понимаешь, что план был хреновым и я ничего не продумала. Я могла бы попросить Алану. Могла бы доехать на автобусе.

— Я... — центр речи в моем мозге снова машет ручкой. — Хорошо. Спасибо.

Он кивает, и его лицо снова ничего не выражает. Но взгляд задерживается, словно он ждет чего-то еще. Не дождавшись, он откидывается назад. Я хватаю сумку с лицом, которое, надеюсь, выглядит непринужденно, и вежливо, но очень поспешно ретируюсь вверх по ступеням прочь из аудитории.

Свежий воздух снаружи не помогает. Внутри все бурлит как магма — тяжело и взрывоопасно, — и прямо сейчас я отчетливо понимаю только одно: мне нужно держаться от него подальше. Подальше от этого голоса. И от мысли, что ему может быть не все равно.

Четыре часа спустя мне почти удалось вытеснить Холдена на задворки сознания — где он, к несчастью, похоже, снял жилье на неопределенный срок, — ради девичника с Майей, Аланой и Сорен. Мы притащили столько китайской еды навынос, что можно было бы прокормить целую лабораторию после двойного погружения. Баклажаны по-сычуаньски, чесночная лапша, цыпленок в апельсиновом соусе, блинчики с зеленым луком, дамплинги и столько жареного риса, сколько ни один нормальный человек заказывать не станет. В квартире Аланы и Сорен пахло смесью соевого соуса и сладкого острого чили, а журнальный столик был завален полусмятыми бумажными пакетами и открытыми контейнерами, из которых торчали палочки для еды.