Страница 30 из 104
Спустя всего несколько минут мы уже шагаем втроем по пляжу в сторону кафе, которое, как божится Тео, лучшее на этой стороне острова. Я пыталась спорить, напоминая, что мы и двадцати минут на песке не провели, но Алана осадила меня одним взглядом и замечанием по поводу моего лимита ультрафиолета.
— Если не хочешь, чтобы тебя со следующей недели все звали Веснушкой, — заявила она, — дозируй солнце.
И она права. С тех пор как я прилетела на Гавайи, веснушки размножаются на мне с пугающим энтузиазмом. Тео лишь рассмеялся и пообещал, что кафе стоит того — веснушки и все остальное прилагаются.
Мы проходим через переулок, уставленный досками для серфинга. Ряд за рядом, и каждая кажется слишком огромной для того, чтобы один человек мог управиться с ней в открытом море. Одни зачехлены в плотную парусину, другие открыты всем ветрам, но все без исключения прикованы мощными цепями с тяжелыми навесными замками. Их высота и количество... впечатляют. Какой-то упорядоченный хаос, который возможен только в серферском городке.
Тео замечает, с каким интересом я все это разглядываю. Его фирменная ухмылка тут же трогает уголки губ, и когда мы останавливаемся перед высокой белой доской с глубокой темно-синей полосой по центру — очерченной крошечными силуэтами всех Гавайских островов, — он кладет на нее ладонь.
— Вот эта моя, — произносит он с гордостью человека, представляющего семейную реликвию.
Вблизи она выглядит еще эффектнее. То, что мне показалось выцветшими на солнце царапинами, на поверку оказывается вытравленными рисунками: изящные линии волн, абстрактные очертания морских обитателей и узоры, которые словно вырезались годами. Доска выглядит потертой, но именно так, как выглядят вещи, которыми пользуются часто, но бережно.
— Красивая, — говорю я. Алана рядом со мной кивает, проводя пальцами по всей ее длине.
— Ты с ней выступаешь на соревнованиях?
— Господи, нет, конечно, — смеется он. — На Норт-Шор эту штуку пополам переломит. Она только для Вайкики — для кайфовых волн, небольшого прибоя и долгих заплывов. По сути, прогулочный вариант.
Он пускается в краткие объяснения местной серф-культуры: рассказывает, что соревнования обычно проходят на западном и северном побережьях острова, что доски различаются в зависимости от условий, длины и формы, и что такой лонгборд, как у него, просто не выдержит серьезных рифовых волн.
Алана подхватывает тему, сразу переходя на шаг вперед:
— Ну, ты-то с твоей океанической магией наверняка знаешь, что Норт-Шор получает свои гигантские волны благодаря зимним штормам в северной части Тихого океана, да?
Я киваю, позволяя ей продолжать. Она в своей стихии.
— Разгон волны от этих штормов ударяет в рифы как раз под нужным углом — и бам. Пайплайн. Водяные трубы размером с приличный дом. Майя с Сорен иногда ездят туда, когда море чистое. Я тоже езжу, но исключительно ради того, чтобы сбить спесь.
Тео удивленно вскидывает брови, слегка приоткрыв рот. Я впервые вижу его настолько потерявшим дар речи с тех пор, как застукала его за объяснением химических тонкостей чеддера.
— Ты катаешься на Норт-Шор?
— Не то чтобы круто, — пожимает она плечами. — Но да.
Они легко переключаются на диалог между собой — обсуждают места разлома волн, плавники, порезы о рифы и разные виды лишей, — а я просто позволяю их беседе заполнять пространство вокруг нас. В этом есть какой-то странный уют: слушать, как два человека бегло изъясняются на языке, который я еще не выучила.
В кои-то веки мне не нужно вести разговор, что-то объяснять или заполнять паузы. Я просто иду рядом, впитывая запах соли и крема от загара, разглядывая облупившуюся плитку на фасадах магазинчиков и открытые ставни, из которых на улицу вырывается музыка.
Примерно через полчаса мы наконец добираемся до места, которое так расхваливал Тео. И ладно, надо отдать ему должное, снаружи это, пожалуй, одно из самых очаровательных заведений, что я видела.
Алана ахает.
— Как я раньше его не замечала?
Приземистое кирпичное здание выкрашено в нежно-голубой цвет, а одну из стен целиком занимает мурал: геометрическая волна, закручивающаяся на фоне пылающего оранжевого заката. Все выполнено такими жирными линиями и сочными красками, что оторвать взгляд просто невозможно. Такое чувство, будто кто-то перенес сам Гонолулу на стену с помощью кисти.
Тео посмеивается позади нас, а затем непринужденно закидывает по руке нам на плечи.
— Идемте, — говорит он, направляя нас к двери. — Я притащил вас сюда не ради настенной живописи.
Внутри помещение оказывается гораздо более компактным, чем можно было подумать, глядя снаружи, но в нем столько индивидуальности, что я невольно улыбаюсь. На стенах развешаны футболки с принтами и каламбурами вроде «Капучино — это звучит гордо», а само кафе обставлено разномастными кабинками и стульями. Но больше всего мне нравится галерея фотографий дикой природы в рамках — одна абсурднее другой. Морская черепаха бисса, которая смотрит в объектив с откровенно криминальным выражением лица, тюлень-монах с нелепыми пластиковыми глазками, дельфин с ухмылкой, будто он знает секрет, который тебе и не снился.
И тут…
— Господи помилуй, — я останавливаюсь перед одной из рамок и тычу в нее пальцем.
Это нарисованный красками осьминог вида Octopus cyanea — копия нашего Деймона, если не считать того, что цвета балансируют на грани биологического реализма и полной фантастики: по щупальцам разбегаются брызги драгоценных оттенков синего, оранжевого и фиолетового. Но больше всего меня цепляют глаза. Выразительные, немигающие, до боли знакомые. Точно так же Деймон смотрит на меня каждый раз, когда я прихожу с его любимой головоломкой с креветками: слегка скептически и с неохотным интересом.
— Корали, погоди, да эта штука буквально для тебя создана, — говорит Алана. — Тебе надо ее купить.
Мне хочется. Честное слово, хочется. Но вкладывать деньги в высшие ступени пирамиды Маслоу, отвечающие за самоактуализацию, кажется финансовой безответственностью, пока я все еще барахтаюсь на нижних.
— Может, вернусь сюда на день рождения, — говорю я, бросая на осьминога последний взгляд, после чего мы мигрируем к стойке.