Теория неопределенных вещей

Она невероятная. И не просто умная в каком-то сухом, академическом смысле — она живая той бешеной жизнью, какой вспыхивают идеи, прежде чем перевернуть мир. Ее разум неутомим, он вечно в движении, вечно голоден до новых закономерностей, новых теорий, до очередных невыполнимых задач, которые она щелкает на одном упрямстве и с азартным блеском в глазах. Порой она меня пугает. Не потому, что я в ней сомневаюсь, боже, ни в коем случае, а потому, что я знаю, как этот мир поступает с такими женщинами. С теми, кто не желает сжиматься до удобных размеров. С теми, кто смеет быть исключительными и не просит за это прощения.

А что я?

Я человек, который до сих пор пытается вспомнить, как вообще существовать после того, как фундамент под его ногами разлетелся вдребезги. До сих пор заново учусь дышать. До сих пор цепляюсь за скорбь, которую так и не научился проживать, чтобы она не сжирала меня целиком. Я выстроил глухие стены вокруг всего живого и мягкого, что во мне оставалось, а она, не дай мне бог соврать, проходит сквозь них насквозь. Без разрешения. Без колебаний. Просто заходит и начинает переставлять мебель, будто всегда здесь жила.

И ведь действительно жила. В этом-то и беда.

Но я все еще ее ассистент. Я все еще стою на той ступеньке лестницы, которую придумали специально для того, чтобы не пускать таких, как она, и обеспечивать комфорт таким, как я. И как бы сильно я ни пытался искоренить в себе эту незаслуженную власть, она никуда не делась. Я все еще пользуюсь ее плодами. У меня все еще есть привилегия не думать о том, что вообразит весь мир, если я войду в комнату, держа ее за руку.

У нее такого выбора нет.

Ей нужен кто-то, кто не станет тушеваться под косыми взглядами. Кто-то, у кого смерть не заменяет второй позвоночник. Кто-то, способный отдать ей себя целиком, а не тот огрызок, который удалось отвоевать у чувства вины и молчания.

Но ведь это я лежу здесь и заучиваю наизусть то, как выравнивается ее дыхание, когда она наконец засыпает по-настоящему. Как чуть приоткрываются ее губы, будто тело наконец поверило, что оно в безопасности. Ее веснушки. Крошечный шрам у виска, о котором надо будет как-нибудь спросить. Точный изгиб ее носа. Я врезаю все это в память, как человек, который боится, что завтра это у него отнимут.

И теперь я не знаю, как перестать хотеть то, на что не имею права даже заикаться.

Если быть до конца, до тошноты честным, ей, наверное, заслуживает кого-то вроде Тео.

Он, конечно, тоже на этой лестнице, но на соседнем пролете. Рядом, но не вместе. Он не ее ассистент, не проверяет ее работы, не служит прямым мостом между ее трудом и его оценкой. Ни одно его слово или действие не влияет на ее баллы или перспективы. А значит, он может восхищаться ее умом, не превращаясь при этом в угрозу для нее.

Да и на бумаге? Он — все, чего она могла бы пожелать.

Он из тех, кого назвали бы легким человеком. Но не путайте это с поверхностностью — он далеко не глуп. В нем бездна интуиции, преданности и какой-то эмоциональной чуткости, которую я не смог бы изобразить даже в свои лучшие дни. Он чувствует то, что чувствует, а потом — невероятно — говорит об этом вслух.

Мы познакомились самым будничным образом — на воде, когда оба ловили отличные волны на Вайкики. Он тренировался перед соревнованиями, а я искал хоть какой-то ясности единственным доступным мне способом: позволял океану начисто смыть все лишнее. Он поймал мой взгляд между сетами, бросил мне «шаку», и на этом все. Молчаливое понимание. Будто он уже тогда знал, что через час окажется на другом конце моего заказа в кафе.

Я сидел за барной стойкой, песок еще так и лип к лодыжкам, и листал меню, когда он плюхнулся на соседний стул и объявил: «Короче, я хочу заказать сразу штук пять разных блюд, но не могу выбрать».

Ни привета, ни вступления.

— Тяжелая у тебя жизнь, — отозвался я, едва подняв глаза.

Он простонал, швырнул меню на стол и тряхнул мокрыми волосами в мою сторону.

— Я имел в виду, если я наберу всей этой еды, ты мне поможешь или мне придется давиться в одиночку, брат?

Я рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать. И с этого все и началось — что бы там ни было между нами с Тео. Он чистый сигнал, без помех. Не притворяется, не рисуется. И в сфере, где от тебя вечно требуют доказательств твоей состоятельности и успехов, он то редкое исключение, которому, похоже, просто неинтересно играть в эти игры.

Тогда со мной еще был Джейкоб. И сам я, конечно, был другим. Не то чтобы более открытым, нет. Просто… менее выпотрошенным горем. Я еще не до конца освоил искусство прятать свои острые углы туда, где до них никто не дотянется. И как-то, несмотря на все это, Тео умудрился пробиться.

Так что да, если бы я чертил идеальную пару для Корали на какой-нибудь мысленной доске — Тео был бы очевидным ответом.

Он и сам мне это сказал.

Это было после соревнований на Норт-Шор. Мы все пошли есть, сгрудившись за слишком маленьким столом, где едва хватало места для того хаоса, который притащили с собой ее друзья. Они вели себя шумно — спорили о сортах сыра, о фильмах, о том, кажется ли морской снег чем-то поэтичным или это просто гадость — и умудрялись занимать собой каждую пядь пространства и внимания в комнате.

Это было идеальное прикрытие. Пока все смотрели на них, я мог смотреть на нее.

В тот день я наблюдал, как Корали переживает за моего лучшего друга и смеется со своими. Я впервые увидел ее в моей толстовке — той самой, в которой она спит сейчас, с чересчур длинными рукавами, утопая в плечах. И клянусь всем, во что я верю, при виде нее в этой вещи у меня под ребрами что-то с корнем вырвалось. Я едва не забил на весь этот осторожный план. К черту эти медленные шаги. Какое-то первобытное чувство требовало просто забрать ее домой и больше никуда не выпускать.

Позже, когда мы вернулись в дом, Тео швырнул ключи на журнальный столик и посмотрел на меня так, как почти никогда не смотрел — по-настоящему хмуро.

— Холден, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — Какого хера ты творишь?

Я замер. Мои руки уже покрылись гусиной кожей — в основном от холода, потому что я велел Корали оставить толстовку себе. Я не хотел, чтобы она ее снимала. Хотел, чтобы она пахла ей. Хотел, чтобы она осталась у нее.

— Ты о чем? — спросил я, сразу занимая оборонительную позицию.

— Не прикидывайся идиотом, — отрезал он. — Брат, я люблю тебя, но ты ей мозги пудришь.