Страница 100 из 104
— Это любовь с первого взгляда.
Тео, как истинный приспособленец, капризно дует губы.
— При мне ты никогда не заикался.
Алана не теряется. Она наклоняет голову, медленно моргает и выдает:
— Т-т-ты просто н-н-не такой симпатичный.
Комната взрывается хохотом. Майя смеется так сильно, что ей приходится вытирать слезы. Сорен едва не давится чипсами, а рядом со мной подрагивают плечи Холдена — у него вырывается тихий, низкий смешок. Этот звук в сочетании с океанским бризом, вливающимся через раскрытые задние двери, кажется чем-то, что мне захочется помнить всю жизнь.
Когда все уже наелись, разомлели и начали лениво растягиваться на террасе, словно морские львы, Тео и Алана поворачиваются ко мне с одинаковыми ухмылками — что само по себе тревожно. С таким видом заговорщики обычно объявляют либо о вечеринке-сюрпризе, либо о групповом походе в горы на рассвете.
— Девочка наша, — начинает Алана, и ее голос смягчается. — Мы знаем, что тебе было непросто... ну, знаешь, оставить семью, свой... снег и приехать сюда.
Майя фыркает.
— И мы, возможно, сделали твой переезд чуть более хаотичным, чем требовалось.
Я смеюсь.
— Думаете?
— Цыц, — улыбается она, пуская в меня бумажной салфеткой.
— Что эти прекрасные дамы пытаются сказать, — плавно перехватывает инициативу Тео, — так это то, что мы чертовски рады, что ты оказалась на нашем маленьком острове.
Сорен и Кай кивают, Майя закидывает руку мне на плечи, а Тео наклоняется и достает из-под дивана небольшой упакованный сверток.
— Теперь ты наша девчонка, Веснушка, — говорит он. — То есть, — он косится на Холдена, который приподнимает бровь, — его девчонка, конечно, но и наша тоже. И нам повезло, что ты у нас есть.
Алана берет сверток и протягивает его мне с блестящими глазами.
— В общем... мы приготовили для тебя кое-что.
Подозревая неладное, я оглядываю их всех, сдирая зеленую оберточную бумагу цвета маноа. Не проходит и двух секунд, как слезы застилают мне глаза.
Под бумагой оказывается написанная красками картина — осьминог обыкновенный прямо в разгар маскировки: его щупальца расправляются в движении, оттенки неоново-синего переходят в жженый оранжевый и сочный фиолетовый. Его глаз замер в косом взгляде, проницательном и скептическом, точно таком же, какой всегда был у Деймона, когда я подходила слишком близко к его аквариуму не с тем лакомством или с избытком вопросов.
Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение, но это бесполезно. В груди щемит, к горлу подкатывает комок. Я узнаю эту картину мгновенно.
Несколько месяцев назад Тео возил нас с Аланой в ту крошечную кофейню неподалеку от Вайкики, с разномастными стульями и закатом, нарисованным на кирпичной стене снаружи. Этот осьминог висел на дальней стене внутри, наполовину скрытый стопкой репродукций и фотографий в рамках. Я тогда застряла у него слишком надолго, глядя как вкопанная, пораженная тем, насколько сильно он похож на Деймона — та же осанка, тот же дерзкий наклон головы, словно он знает то, чего не знаешь ты.
Я тогда почти ничего не сказала, просто вскользь упомянула, какое поразительное сходство. Что, может, как-нибудь вернусь и куплю его. Но после этого я думала о нем снова и снова. Тогда это сходство вывернуло мне душу. Теперь же, когда Деймона больше нет, оно бьет как волна в корму.
— Ребята... — мой голос срывается, становясь сиплым и дрожащим. Но слова не важны, ведь они и так все понимают. Они видят это по моему лицу, точно так же, как я вижу по их лицам: как сильно я люблю это место, этих людей и эту жизнь, которую я наконец-то, в полной мере, строю.
Когда я только приехала на залитые солнцем Гавайи, больше всего я боялась не учебы или погружений — я боялась не понять, кто я такая за пределами звания, к которому стремилась. Я переживала, что, если убрать статус «будущего морского биолога», во мне больше ничего не останется. Я так сильно привязала свою личность к достижениям, к соответствию условиям стипендии и к необходимости доказывать, что заслужила свое место, что ни разу не остановилась и не спросила себя, а что остается, когда снимаешь лабораторный халат.
Оглядываясь назад, я думаю, что цеплялась за науку так отчаянно именно потому, что она давала мне законное право не присматриваться слишком внимательно ко всему остальному. Было проще сосредоточиться на пробах планктона и формировании рифов, чем признать: я понятия не имею, кто я такая за пределами океана.
Но теперь я знаю одно: я по-прежнему хочу быть морским биологом — очень хочу. И хочу быть классным специалистом. Но еще я хочу быть полноценным человеком. Женщиной, у которой есть друзья, спорящие о лучших сортах сыра и создающие плейлисты так, словно это хрупкие произведения искусства. Женщиной, которая может секвенировать ДНК и все равно не понимать, как на одном острове может помещаться столько магазинов АВС. Человеком, который звонит домой, чтобы узнать, как там мамины помидоры и папин артрит, и честно отвечает, когда у нее спрашивают, как дела.
Я могу быть женщиной, которая держит зал, выступая с исследованием когнитивных способностей осьминогов, — и одновременно той, кто полностью и безоглядно влюблена в мужчину, который видит ее любую и никогда не отворачивается.