Страница 30 из 69
— Впустите женщин. Без их сопровождающих. Если они боятся назвать имена у ворот, пусть войдут как просительницы без имени до первой свечи.
Корвин поклонился.
— Как прикажете.
Она хотела сказать, что не приказывает. Но это было неправдой.
Впервые за ночь она действительно отдала приказ.
И он был не о том, кого закрыть. А о том, кого впустить.
К рассвету старый Зал уже не был мёртвым.
Он не стал уютным. Уют не приходил так быстро в дом, где стены помнили украденные имена. Но он стал живым. В южном крыле горели свечи услышанных клятв. На скамьях сидели женщины в дорогих платьях и простых плащах, с родовыми перстнями и без них, с лицами, где страх ещё не уступил место надежде, но уже перестал быть единственным выражением. Талиса помогала Варсе разлиновывать страницы в книге разбитых клятв, потому что руки её дрожали меньше, когда они были заняты делом. Пожилая служанка из второй кареты, назвавшаяся Дорой, молча принесла из дорожного сундука чистые полотна для стола и стала протирать пыль с каменных скамей так, будто всю жизнь ждала приказа привести это место в порядок. Женщина с мальчиком сидела в малой комнате и пока не называла имени, но мальчик уже перестал вжиматься в стену и смотрел на пепельные огни с осторожным любопытством.
Сибилла держалась отдельно.
Не пыталась уйти, не предлагала помощь, но и не мешала. Иногда Яра ловила на себе её взгляд: пристальный, раздражённый, почти растерянный. Сибилла, видимо, не могла понять, как женщина, которую вечером унизили при всём Совете, к утру оказалась в центре дома, куда теперь приходили просить защиты. Яра и сама этого не понимала. Просто делала следующий шаг, потому что остановиться значило дать страху право стать хозяином.
Нокс работал иначе.
Он не садился рядом, не говорил утешительных слов, не пытался согреть её плащом или взглядом. Он выставил охрану. Открыл архивы Пепельного края через своих людей. Велел принести дорожные книги, чистые листы, печати нейтрального прохода. Разрешил каждой вошедшей женщине записать имя под защитой Пепельного края, если она не доверяет своему роду. Когда одна из просительниц испуганно спросила, придётся ли ей теперь “служить Эррелу”, он ответил так холодно, что даже Варса одобрительно подняла брови:
— Женщины, которые пришли в этот Зал за голосом, не становятся моей собственностью на выходе.
После этого две свечи зажглись сами.
Яра видела.
И запомнила.
Её собственная усталость становилась странной. Она приходила волнами: то накрывала так, что хотелось сесть прямо на каменный пол и закрыть глаза, то отступала перед очередным голосом, очередной печатью, очередной чужой фразой: “он сказал, что я сама согласилась”, “Совет подтвердил без меня”, “род решил, что ребёнку будет лучше”, “мне велели молчать до пересмотра”.
Эти истории отличались именами, титулами, возрастом детей, богатством домов.
Но шов был один.
Чужая строка в женской клятве.
К середине предрассветного часа Яра уже видела его почти сразу. Не потому, что стала всесильной. Нет. Она ошибалась, спрашивала Варсу, сверяла линии с книгами, иногда не понимала и откладывала запись до свидетелей. Но после печати Талисы в ней словно открылось новое зрение: если клятва звучала не голосом женщины, а голосом рода, брачная печать отзывалась холодным дрожанием под кожей Яры.
Это пугало.
И давало силу.
В очередной раз, когда Варса открыла перед ней родовую книгу Ворнов, Яра увидела знакомую серую вставку.
— Здесь, — сказала она.
Талиса подошла ближе.
— Где?
Яра указала не пальцем, а свечой, как велела Варса.
— Между правом матери и правом рода. Слово добавлено после заключения брака. Видите, линия не уходит в начальную печать. Она пришита сбоку.
Талиса смотрела на страницу, и лицо её менялось. Не от облегчения. От осознания.
— Значит, я не безумна.
Яра подняла на неё взгляд.
— Вы не были безумны и до того, как Зал показал строку.
Талиса сжала губы. Потом кивнула.
Словно это тоже надо было записать.
Нокс, стоявший у арки с Корвином, услышал. Его взгляд задержался на Яре дольше обычного. Она почувствовала это почти кожей и заставила себя не оборачиваться сразу. Но всё-таки обернулась.
Он не улыбался.
В его глазах было то, что трудно было назвать одним словом. Гордость? Нет, слишком личное. Уважение? Да, но не только. Он смотрел так, будто видел, как из чужого унижения рождается сила, и понимал: эту силу нельзя удержать в руках. Можно только стоять рядом и не мешать ей становиться собой.
Яра первой отвела взгляд.
Потому что от этого взгляда становилось слишком тепло в месте, где ещё лежали осколки брака.
Варса хлопнула книгой.
— Первая запись завершена. Клятва Талисы Ворн принята к разбору. До ответа Зала ребёнок не может быть передан роду Ворн без личного слова матери.
Талиса закрыла глаза. Слёзы снова выступили у неё на ресницах, но на этот раз она улыбнулась — слабой, неверящей улыбкой.
— Я могу увидеть сына?
— Когда будет безопасно, — сказал Нокс.
Яра посмотрела на него резко.
Он понял без слов.
— Я не запрещаю. Я говорю о дороге. Люди Ворна уже, скорее всего, ищут её.
Талиса побледнела.
— Они придут сюда?
— Да, — ответил Нокс.
— И вы их остановите?
— Если Зал не сделает это раньше.
Варса сухо добавила:
— Зал любит, когда живые сначала сами проверяют свои обещания.
Яра поднялась из-за стола. Ноги отозвались тяжестью, но она не позволила себе опереться на камень. Если сядет слишком глубоко в усталость, потом будет трудно встать.
— Корвин, сколько людей у ворот?
— Наших — двенадцать у внешней линии, ещё шесть у нижней дороги. Люди Орн всё ещё наблюдают, но ближе не подходят. Дайров пока нет.
— Пока, — повторила Сибилла от стены.
Яра повернулась к ней.
— Вы ждёте их?
— Нет. Но Мортан придёт.
В её голосе было что-то неприятно уверенное.
— Он сказал, что даст мне до рассвета.
— Мортан считает рассветом тот миг, когда решает, что ночь для вас закончилась.
Яра не стала спорить. Это было слишком похоже на правду.
Нокс отдал Корвину ещё несколько тихих распоряжений, потом подошёл к Яре.
— Вам нужно сесть.
— Не начинайте.
— Я не приказываю.
— Звучит похоже.