Страница 62 из 67
Дорога поднималась вверх, к холму, где среди апельсиновых рощ прятался касбах рода Онне. С каждым шагом городская суета оставалась позади, и шум постепенно сменялся шелестом листвы и далёким звоном колокольчиков на шеях коз. Воздух пах жасмином и нагретой землёй, и от этого контраста кружилась голова: только что я была в самом сердце хаоса, а теперь ехала по тихой дороге, будто переходя из одного мира в другой.
Наконец мы вышли к высокой стене касбаха. Она была сложена из тёплой, рыжеватой глины — такой, будто её месили руками прямо под солнцем, а потом лепили из неё стену. В лучах солнца стена казалась живой: в ней играли оттенки охры, терракоты и тёмного мёда, а тени ложились на неё глубокими синими мазками.
Ворота были массивными, из тяжелого дерева, выкрашенного в пронзительно‑синий цвет — такой яркий, что от него чуть рябило в глазах. По дереву шла тонкая резьба: переплетённые листья, завитки, похожие на волны, и маленькие звёзды, будто рассыпанные чьей‑то рукой. Я не успела рассмотреть узоры — слишком устала от дороги, слишком хотела просто оказаться внутри, там, где можно было хоть ненадолго выдохнуть и снять тяжелое одеяние, в котором я задыхалась.
Над воротами нависал небольшой козырёк, затеняющий вход, а по бокам стояли каменные столбы, потемневшие от времени и ветра. На одном из них виднелась старая надпись, выцарапанная так давно, что буквы почти стёрлись — остались только намёки на линии, будто следы чьих‑то торопливых пальцев.
Стражники у ворот почтительно поклонились Горану. Один из них положил ладонь на резную накладку, будто не просто отпирая путь, а подтверждая право на вход. Тяжёлые створки медленно распахнулись, скрипнув петлями, и в этот звук будто вплелся весь шум города — но тут же остался позади, отрезанный стеной.
Мы въехали во внутренний двор, и я остановилась, оглядываясь. Здесь было тихо, прохладно, спокойно. В центре двора журчал фонтан, по стенам вился плющ, а в глиняных горшках цвели яркие цветы. Пол был вымощен плоскими камнями, нагретыми за день, но уже отдававшими тепло не жаром, а мягкой, уютной лаской.
Это место было крепостью, но совсем другой — не той, что защищала от ветра и врагов, а той, что хранила покой и тень. И впервые за долгое время я почувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи все эти дни, чуть ослабло.
Навстречу нам вышла женщина. И я поняла, что значит быть королевой. Она была чуть старше Горана, но в её осанке не было ни тяжести лет, ни усталости — только уверенность человека, который привык, что мир прислушивается к его словам.
Её смуглая кожа казалась тёплой даже в прохладной тени двора, будто впитала в себя солнце всех этих земель. Длинные волосы цвета пепла свободно лежали тяжёлыми волнами, лишь с одной стороны забранные в тонкую косу с вплетённой в неё серебряной нитью — не для украшения, а как знак положения. Янтарные глаза — такие же, как у меня, — смотрели внимательно, цепко, без лишней суеты, будто она считывала не только черты лица, но и то, что прячется за ними.
На ней было платье из легкой ткани глубокого синего оттенка, подчёркнутое широким поясом из тиснёной кожи с серебряными накладками. Поверх накинут лёгкий кафтан с длинными рукавами, расшитый по краям тонкой серебряной нитью — не кричащей, но заметной, когда ткань ловила свет. На шее висело простое, но изящное украшение: янтарная подвеска на тонкой цепочке, будто отголосок её имени.
Она остановилась в нескольких шагах от нас, чуть склонила голову, приветствуя Горана не поклоном, а именно этим сдержанным наклоном — как равная - равному. А потом снова перевела взгляд на меня.
— Добро пожаловать в дом Онне, — сказала она спокойно, и голос её звучал так, словно эти стены сами придавали ему уверенности. — Вы, должно быть, устали с дороги.
Я кивнула, не сразу найдя слова. В её взгляде было что‑то такое, от чего хотелось одновременно и выпрямиться, принимая вызов и спрятаться, потому что ее удар тебя размажет. Она смотрела на меня так, будто пыталась разглядеть в моём лице что‑то знакомое — может быть, тень матери Айлы, а может быть, просто ту самую упрямую жилку, которая живёт в каждом из рода Онне.
Мейда чуть улыбнулась — не широко, а едва заметно, одними уголками губ, — и повела нас дальше, в прохладные комнаты, где пахло сушёными травами и старым деревом. Я шла за ней и чувствовала, как этот дом будто осторожно принимает меня: не сразу, не с распахнутыми объятиями, а так, как принимает крепость нового человека — внимательно, настороженно, но без враждебности.
Я шла за ней и думала о том, что, возможно, впервые в жизни оказалась там, где мне действительно стоило быть. Не потому, что меня привели, а потому, что я сама этого хотела.
И пусть впереди ещё было столько всего непонятного, столько вопросов, на которые не было ответов — сейчас я могла просто стоять здесь и чувствовать, как мир становится чуть ближе, чуть роднее, чуть понятнее.