Страница 63 из 117
— Я не настолько…
Он попытался сменить положение ноги и замер, закрыв глаза.
— Продолжай, — сказала Лика. — Не настолько что?
— Не настолько гордый.
— Умный ответ.
Она пошла в ванную, нашла мазь, вернулась и прочитала этикетку.
— Ментол, камфора, эвкалипт. Великолепно. Сейчас квартира будет пахнуть так, будто дедушка-спортсмен открыл спа-салон.
— Я передумал.
— Поздно.
— Лика.
— Веня.
— Это унизительно.
Она села рядом на край дивана.
— Нет. Унижаться — это пытаться доказать, что тебе не больно, когда твои мышцы пишут завещание. А это уход.
Он замолчал.
Паша вернулся с подносом. На подносе были три кружки, печенье, яблоко и маленькая миска с орехами.
— Я принес полезное, — гордо сказал он. — Потому что Лика смотрит.
— Умница, — сказала Лика.
— А печенье?
— Печенье для психики.
— Я так и знал!
Паша поставил поднос на стол и сел в кресло напротив, явно намереваясь наблюдать за процедурой.
— Паш, — сказал Вениамин. — Может, ты проект доделаешь?
— Нет, мне интересно.
— Сын.
— Папа, это образовательный момент. Я изучаю последствия переоценки возможностей.
Лика не выдержала и рассмеялась.
— Он точно твой сын.
— В худшие моменты — да, — пробормотал Вениамин.
Лика выдавила мазь на ладонь.
Запах ударил сразу.
Резко.
Мощно.
Без права на сомнение.
Паша закашлялся.
— Ого! Это мазь или оружие?
— Это ментол, — сказала Лика.
— У меня глаза видят будущее.
Вениамин поморщился.
— Я вспомнил, почему она стояла на верхней полке.
— Не двигайся.
Лика начала аккуратно наносить мазь на плечи Вениамина. Он сидел боком, спиной к ней, в футболке с открытым воротом, и она осторожно растирала его напряженные мышцы через ткань и там, где кожа была доступна у шеи. Поначалу это было комично: Паша строил лица, Вениамин делал вид, что ему совсем не приятно, Лика профессионально комментировала состояние мышц.
— Трапеции забиты.
— Они просто заняты.
— Широчайшие тоже.
— У них важный период.
— Руки деревянные.
— Деловая древесина.
— Ноги?
— Ноги мы не обсуждаем. Они переживают личную трагедию.
Но постепенно смех стал тише.
Лика водила ладонями по его плечам медленно, осторожно, чувствуя под пальцами тепло, силу и усталость. Вениамин сначала напряженно сидел, потом выдохнул и чуть расслабился. Его голова склонилась вперед. Волосы у затылка были еще немного влажными после душа.
Паша, уловив перемену настроения каким-то своим удивительным детским радаром, вдруг поднялся.
— Я пойду робота проверю. А то он вчера чуть не съел носок.
— Робот? — переспросила Лика.
— Ну, он должен сортировать детали, но папин носок был похож на мягкий контейнер.
— Иди, — сказал Вениамин. — Спасай носки.
Паша ушел в свою комнату, но дверь оставил приоткрытой. Оттуда вскоре донеслось жужжание мотора и мальчишеское: «Нет, Степан, не туда!»
Лика продолжила растирать мазь.
Вениамин тихо сказал:
— У тебя руки теплые.
Она замерла на долю секунды.
— Это от мази.
— Мазь холодит.
— Тогда от профессионализма.
— Конечно.
Он повернул голову чуть вбок, но не настолько, чтобы посмотреть на нее.
— Спасибо.
— Ты уже говорил сегодня.
— За другое.
— За эвакуацию?
— За то, что не дала мне убиться об собственную гордость.
Лика усмехнулась.
— У твоей гордости крепкий череп.
— Но слабые бедра.
— Сегодня да.
Он тихо рассмеялся и тут же ойкнул.
— Не смеши меня.
— Ты сам себя смешишь.
— Это больно.
— Юмор часто требует жертв.
Лика перешла к его предплечью. Вениамин послушно протянул руку. Она нанесла немного мази и стала растирать мышцы. Его ладонь лежала раскрытой на колене. Большая, сильная, с тонкими следами от руля велосипеда и сегодняшних снарядов. Лика поймала себя на том, что смотрит на эту ладонь слишком долго.
Вениамин внезапно повернул ладонь и осторожно коснулся ее пальцев.
Лика подняла глаза.
— Ты что делаешь?
— Проверяю, есть ли у меня чувствительность в руках.
— И?
— Есть.
Он не убрал пальцы.
Она тоже не сразу убрала свои.
Между ними снова возникла та самая пауза. Не неловкая уже. Опасная. Слишком мягкая для шутки, слишком теплая для простого ухода, слишком настоящая для двух людей, которые до сих пор притворялись, что все между ними можно объяснить офисом, тренировками и случайностью.
Лика первой отстранилась.
— Не отвлекай пациента, — сказала она.
Голос получился почти ровным.
— Пациент благодарен.
— Пациент должен пить чай и молчать.
— Строгий режим?
— Санаторий имени Лики. Выживают не все, но отзывы восторженные.
— Я бы поставил пять звезд.
— Ты еще не пытался встать утром.
— Тогда четыре с половиной.
Она взяла кружку мятного чая и подала ему. Вениамин попытался поднять ее одной рукой. Бицепс, видимо, вспомнил гирю и отказался.
Из груди Вениамина вырвался тот самый звук.
Тонкий.
Несчастный.
Похожий на плач раненого тюленя, который одновременно потерял айсберг и веру в человечество.
Лика уставилась на него.
Потом прижала губы.
Потом не выдержала.
— Прости, — сказала она сквозь смех. — Но это было прекрасно.
Вениамин смотрел на кружку с оскорбленным достоинством.
— Чашка тяжелая.
— Это мятный чай.
— Сегодня он весит как семейная ипотека.
— Давай помогу, железный человек.
— Не называй меня так.
— Алюминиевый?
— Лика.
— Мой большой и сильный мужчина?
Он поднял на нее взгляд.
И вот тут улыбка у Лики чуть дрогнула.
Потому что она сказала это насмешливо, как и планировала. Весело. Колко. Чтобы поддеть его и разрядить воздух.
Но фраза прозвучала иначе.
Мой.
Вениамин тоже услышал.
Он смотрел на нее долго. В его глазах не было ни привычной иронии, ни попытки спрятаться за острым ответом. Только усталость, тепло и что-то такое, от чего Лике захотелось немедленно встать, открыть окно, сделать десять приседаний и вернуть себе способность мыслить.
— Очень смешно, — тихо сказал он.
— Разумеется, — ответила она слишком быстро. — Я же издеваюсь.
— Конечно.
— Пей чай.