Смерш - 1945

— Что запрос он имеет полное право написать, — ответил Карась.

— Уже написал. — Вадис постучал пальцем по листу. — Вот, лежит. Пришёл раньше, чем вы приехали.

Мы с Мишкой переглянулись. Ай да товарищ Гнида. Оперативно сработал, ничего не скажешь.

— Он вам за что-то мстит или у него служебное рвение? — поинтересовался генерал. — Старший лейтенант, ответьте вы. А то знаю я вашего командира. Сейчас начнёт мне по второму кругу рассказывать про свою вину вместо того, чтобы сказать как есть. Товарищеский дух — это хорошо, своих сдавать нельзя, поддерживаю. Но не в такой ситуации. Когда действия одного контрразведчика мешают работе других.

— Товарищ генерал-лейтенант… — начал было я, лихорадочно соображая, как лучше поступить.

Стучать даже на такую гниду, как Ласточкин, сильно не хотелось, но и выставлять его ответственным работником — увольте.

— Достаточно, — махнул рукой Вадис. — И вы туда же. Сам знаю, что мстит. И даже знаю, за что. Как вы понимаете, на своей земле мне каждая мелочь известна.

Вадис откинулся на спинку кресла, снова потёр ладонью лицо.

— Я работу дивизионных отделов вижу насквозь, товарищи оперуполномоченные. И майора Ласточкина тоже. Ему бы вместо запросов агентуру в полосе дивизии искать, там за последний месяц три радиста прошли, и ни одного он не взял. Зато бумаги пишет великолепно.

Александр Анатольевич усмехнулся, посмотрел на нас:

— Только легче вам от этого не станет. Потому что бумага есть. И она составлена правильно.

А вот это уже нехорошо. Одно дело, когда начальство не понимает ситуацию. Тогда её можно объяснить. И совсем другое, когда начальство понимает всё, включая мотивы товарища Гниды, но сделать ничего не может. Потому что формально не подкопаешься.

— Значит, так, — сказал Вадис. — Разбирательство по факту гибели задержанного я назначу. Проводить будет капитан Предыбайло, он у нас человек дотошный. Материалы через неделю положит мне на стол.

Мишка чуть заметно расправил плечи. Такое решение его вполне устраивало.

— А пока, чтобы вопросов не возникало ни у майора Ласточкина, ни у кого-то ещё. — Генерал придвинул к себе чистый лист. — Капитану Карасеву за необеспечение надлежащей охраны задержанных при конвоировании — выговор. С занесением.

— Есть выговор с занесением, — ровно отозвался Мишка.

Ни один мускул у него на физиономии не дрогнул. Для него это не первое взыскание. Потому и ходит до сих пор в капитанах при том, что наша группа даёт едва ли не лучшую результативность.

— Товарищ генерал-лейтенант. — Я всё-таки не выдержал. — Разрешите обратиться.

— Не разрешаю, — отрезал Вадис.

— Но…

— Соколов, вы меня за дурака держите? — Он даже не повысил голоса. — Я четыре объяснительные прочитал. Вас в кузове было трое! Трое офицеров СМЕРШ! Верёвку вязал Зотов, он про это честно написал, хотя мог бы и промолчать. Однако немца проворонили все, кто там находился. Вы не институтки из Смольного и даже не простая пехота. Вы контрразведчики. Если у трёх волкодавов на глазах один фриц другого убил, да ещё и привязанный к стойке фриц, с повреждённой рукой и плечом, — какие к чёртовой матери это волкодавы? Так что вина лежит на всех вас. Но отвечает командир, или, в данном случае, старший конвоя, потому что так устроена служба.

Вадис помолчал, потом продолжил:

— Я вашу парочку хорошо знаю. Уверен, вы сейчас хотели мне пояснить, что капитан Карасев — невинная овца, которая сидела в кабине и ничего не видела. Не получится. Если очень хочется взять чужое взыскание на себя — идите на гражданку и там благородствуйте. Тут не то место. Тут нужен результат.

Я прикрыл рот и заткнулся. Собственно говоря, генерал прав.

Вадис размашисто написал что-то на чистом листе, отложил перо. Потом посмотрел на Мишку.

— С плохим закончили, теперь давайте о хорошем. Для начала о вашей вылазке через реку.

Он поднялся, обошёл стол и остановился у карты. Ткнул пальцем куда-то севернее Штеттина, в западный берег.

— Вот. Комбинат синтетического горючего. Сегодня утром прошли данные от постов наблюдения и от авиаразведки. Горело всю ночь и полдня. Взрывы фиксировали до девяти утра.

Он повернулся к нам.

— Выгорело всё. Полностью. Рабочая часть, ёмкости, склады. И причал с пакгаузами — тоже.

Мы с Мишкой переглянулись.

Вот это была новость.

Я-то думал, сгорела середина комбината. То, что рвануло у нас за спиной. А причал стоял в стороне, метрах в трёхстах от эпицентра, и по всем раскладам должен был уцелеть.

Не уцелел.

Значит, огонь пошёл дальше по территории. Оно и понятно — там везде мазут, трубопроводы и земля, пропитанная горючим. Плюс в некоторых местах немцы по-любому успели заложить взрывчатку. Они же не думали, что у них случится пожар.

— Товарищ генерал-лейтенант, — уточнил я. — Пакгаузы точно?

— Точно. — Вадис вернулся к столу, сел. — Съёмка утренняя, всё видно как на ладони. На месте строений — пепелище. Причальная стенка стоит, а больше ничего.

Ох ты ж.

Я мысленно прикинул расклад.

Двадцать шесть тонн оборудования. То, что немцы не успели отправить второго марта, всё, что мы разглядывали в щель между досками. Плюс четыре ящика, которые Доктор лично забраковал и велел отставить в дальний угол. Всему этому пришёл трындец.

— Как вы это устроили, я читал, — продолжил Вадис. — Те отчёты уже поступили ко мне. Честно сказать, у вас вообще не доклады выходят, а прямо приключенческая литература. Немцы сами себя подожгли, группа не сделала ни единого выстрела, вокруг одни случайности. Загляденье. Мне, честно говоря, всё равно, как оно там было на самом деле.

Он посмотрел на нас.

— Потому что результат есть. Немецкий завод горючего перестал существовать. Материалы из эшелона у нас. И это, товарищи оперуполномоченные, единственное, за что я вас сегодня похвалю. Теперь по существу. — Вадис помолчал пару секунд, затем продолжил: — Задание у вас было простое. Изъять документацию из эшелона и доставить её в Управление. Про то, чтобы ходить за реку, речи не шло. Так что рассказывайте, зачем полезли.

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите доложит старший лейтенант Соколов, — попросил Мишка. — Он башковитый. Пояснит лучше.

Вадис хмыкнул, но кивнул.

Я приступил к отчёту. Вернее, к словесной эквилибристике. Потому как требовалось рассказать исключительно столько, сколько нужно, но не больше, чем выгодно мне.