Смерш - 1945

Так. Стоп. Я убрал руку, завис, размышляя над сказанным.

Месяц.

Груз ушёл со Штеттина второго марта. Сегодня двадцать первое. Эшелон застрял в Ангермюнде.

А на объекте работают месяц.

Значит, объект существовал раньше груза. Его не готовили под то, что мы видели на заводе. Он уже работал, когда четыре партии только свозили в одну точку. Оборудование ехало на площадку, где всё остальное давно стоит и крутится.

— Что там? — спросил я.

Хотя, если честно, в глубине души знал ответ. Просто должен был его услышать от Раабе.

Фриц понял, что сказал лишнее. Заткнулся.

Пришлось снова взять его за плечо. Слегка, даже не выкручивая. Просто положил ладонь.

Его передёрнуло и начало трясти сильнее.

— Ты всё равно туда не доберёшься! — зашипел немец. — Туда надо спускаться. Спускаться, понимаешь? А спуск взорвут за час до вашего прихода, и всё останется внизу. Всё!

Я медленно поднялся на ноги. В голове закрутились шестерёнки.

Спускаться… Это не завод, не пакгауз, не эвакуированный институт. Скорее всего, штольня. Подземный объект. И строительное управление, чей штамп стоит на реквизиции рентгеновской аппаратуры, — это не снабженцы, это те, кто роет.

Я моргнул. Раз, второй, а потом чуть не выматерился в голос. Потому что именно в этот момент у меня случился флешбэк.

Ноябрь двадцать пятого. Я сижу в архиве третий час. Пытаюсь разобраться, что это за механизм, который так интересует реконструкторов. Я уже нащупал их след, но мне важно понять, чего они вообще хотят.

В документах не было написано, где фрицы начали разработки «Колокола». Упоминалось место, где якобы уже шла основная деятельность. Сейчас эта информация неактуальна, потому как из-за моего вмешательства Ратцель мёртв и все события сдвинулись. Но в две тысячи двадцать пятом меня зацепило одно слово. Вернее, географическое название. Оно попадалось три или четыре раза, в разных папках и совершенно по другим поводам.

В справке по подземному строительству ведомства Каммлера. В списке объектов, которые американцы вывезли до прихода наших. В перечне населённых пунктов, где работали трофейные команды союзников весной сорок пятого. И всегда мимоходом.

Я его тогда даже вслух попробовал прочитать. С первого раза не осилил — длинное, с двумя горбами посередине, язык сломаешь. Прочитал со второго и тут же выкинул из головы. Потому что мне нужно было разобраться с фашистским наследием, которое мотивирует реконструкторов, а не с немецкой географией.

Слово просто осталось лежать в башке. Как застарелая заноза, которая вроде бы не мешает.

— Кравинкель, — сказал я вслух.

Немец дёрнулся так, будто его ударило током.

Да ладно! Попал?

Я сделал шаг вперёд, наклонился, сгрёб фрица за шиворот и подтянул вверх, к своему лицу. Усмехнулся ему прямо в рожу.

— Ну вот мы всё и выяснили, Отто. Значит, Кравинкель? Там, в подземной штольне, вы работаете над механизмом, который собираетесь продать американцам в обмен на свои убогие жизни. Отлично.

Немец не отвечал. Смотрел мимо меня, куда-то в сторону изгороди, по крайней мере пытался. Учитывая, что наши лица были слишком близко друг к другу, ему для этого приходилось сильно косить глазами. При этом дышал он часто и мелко.

— Теперь слушай внимательно, — я с силой тряхнул фрица. — Мы приедем в Управление, и там ты всё это расскажешь. Под протокол. Я не буду обещать тебе возможность жить дальше. И более слабый вариант наказания тоже обещать не буду. Ты всё равно сдохнешь. Но сдохнуть можно по-разному, Отто. Если снова упрёшься, я обеспечу тебе долгие дни бесконечных мучений. Ты не боишься смерти. Бывает и такое. Но боли боятся все. Особенно такой боли, которая не затихает ни на минуту и каждый следующий раз становится острее предыдущей.

Раабе молчал. Хлопал покрасневшими, мутными глазами и упорно не смотрел мне в лицо. Он понял, что проиграл.

Я отпустил ворот шинели, потом резко толкнул немца в сторону полуторки:

— Пошёл! Вперёд!

Он качнулся, пытаясь удержать равновесие. Чуть не завалился обратно в грязь, но устоял. Медленно двинулся к машине.

Шли мы медленно. Фриц переставлял ноги плохо, всё время клонился вправо. Несколько раз приходилось его придерживать.

Мишка стоял возле кузова, у откинутого борта, курил. Светлов торчал в двух шагах от него, ближе к кабине. Видимо, помогать Зотову с грузом он не стал принципиально. Оба смотрели, как мы приближаемся.

Я подошёл, остановился напротив Карася.

— Товарищ капитан, — доложил самым будничным тоном, на какой был способен, — наш пленный любезно соизволил рассказать всё, что знает. Надо торопиться в Управление.

Мишка хмыкнул многозначительно, потом ответил:

— Как скажешь, товарищ старший лейтенант. Пакуй фрица обратно.

Я только собрался запихнуть немца в полуторку, как возле борта нарисовался Светлов. Митя остановился на пару секунд, посмотрел мне в глаза. Молча. Потом полез в кузов.

Дождался, пока лейтенант усядется, обернулся на Карася. Тот намёк понял сразу. Не говоря ни слова, помог мне здоровой рукой затолкать немца в машину. Раабе при этом ощутимо приложился плечом о борт и коротко застонал.

Ничего. Потерпит.

Я забрался следом.

Взял оставшийся конец верёвки, накинул на стойку, затянул. Примотал так, что рука оказалась заведена наверх и в сторону, под неудобным углом. Длина репшнура сократилась вдвое — по-другому не получилось бы.

Дёрнул узел, проверил. Держит намертво.

— Соколов… — тихо позвал Карась.

Я обернулся.

Мишка стоял возле кузова, держась здоровой рукой за борт, и смотрел на меня. Не осуждающе. И не одобрительно. Просто смотрел, будто хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов.

— Поехали, Миша, — сказал я. — Остальное обсудим потом. Когда доберёмся до Управления.