Страница 40 из 67
Как по заказу, на порожках комендатуры появился старший лейтенант Дёмин. Вид у него был хмурый, видать, тоже отчитывался. Я окликнул Дёмина, махнул ему рукой, подзывая ближе.
— Товарищ капитан. Товарищ старший лейтенант, — поприветствовал нас командир разведчиков.
— Пахомов ваш где? — спросил я сразу в лоб.
— Там же, где все. — Дёмин мотнул головой в сторону южной окраины. — Хороним. Тут недалеко, за последними домами, минут десять ходу. Место комендант отвёл. Я вот донесение сдал и туда.
Он помолчал, а потом добавил:
— Гуров Данила Петрович. Двадцать четвёртого года рождения.
Сказал это ровно, будто зачитывал из личного дела. Хотя ни я, ни капитан не спрашивали, кого именно хоронят. Потом козырнул нам и пошёл к выходу со двора.
Я повернулся к Мишке.
— Идём туда.
— Зачем? — хмуро поинтересовался он.
— Затем, что ты себя с ночи поедом ешь за Данилку. Так бывает, Миша. Это война. Не мне тебе очевидные вещи пояснять. Сколько ты уже этих смертей видел? За четыре года пора привыкнуть.
И вот тут Карась всё-таки не выдержал.
— Война, Соколов, — сказал он тихо, — это когда шальная пуля сама прилетела. А не когда какой-то идиот на ровном месте с откоса навернулся и жестянкой на всю округу гремел. Контрразведчик, мать его в душу. Старший оперуполномоченный и так группу подставил.
Вот оно. То, из-за чего Карасев уже несколько часов сам не свой. Пытается контролировать это состояние, виду не показывает. А в реальности — выворачивает парня наизнанку.
Больше он ничего говорить не стал. Затянулся, отвернулся, уставился на ограду.
— Идём, — сказал я. — Проводим хорошего разведчика. Поверь, так будет правильно. И тебе легче станет.
Место нашли быстро — пустырь почти на окраине города. Хоронили тут не первый день и не одного Данилку — ряд свежих холмиков, дощечки с фамилиями, кое-где звёздочки, вырезанные из консервной жести. Могилы, на которые никогда не придут ни матери, ни жёны, ни дети.
Мы остановились метрах в пятидесяти от небольшой группы разведчиков, которые стояли возле свежевырытой ямы. Похоже, всё отделение здесь, пришли человек десять, не меньше. Кроме них — взводный, Пахомов и Копыто с лопатой. Он и копал, кстати. Почему-то один.
Данилка лежал рядом на плащ-палатке, накрытый шинелью.
Пафосных речей не было. Дёмин сказал что-то короткое, слов мы не разобрали. Потом Данилку опустили в могилу, и Копыто принялся закидывать землёй парня, который и трети жизни не прожил.
Мы стояли и смотрели. Молча.
Внезапно Пахомов обернулся. Будто спиной почувствовал наши взгляды. Секунды три глядел на Карасева. А потом кивнул ему. Просто короткий кивок — знак того, что он увидел капитана и принял его молчаливые извинения за смерть своего парня.
Потом отвернулся и снова уставился на могилу.
Мы постояли ещё немного и пошли обратно.
Всю дорогу молчали. Только у самой комендатуры Карась вдруг сказал:
— Слышь, Соколов. Хорошо, что сходили.
И больше на эту тему не заговаривал. Ни в тот день, ни потом.
К тому же, очень скоро нам вообще стало не до разговоров о погибшем парне, потому как ситуация снова сделала резкий поворот, на который расчета не было. Во дворе нас поджидал майор Ласточкин. Видимо, успел метнуться в кабинет и выяснить, что мы ушли на улицу.
Товарищ Гнида стоял на крыльце с папкой под мышкой, довольный до тошноты. Его физиономия светилась как начищенный пятак.
Он заметил наше появление, козликом сбежал по ступеням, двинулся навстречу.
— Товарищ капитан! Товарищ старший лейтенант! — Голос у майора прямо звенел от счастья. — А я вас ищу по всей комендатуре. Где вы изволили быть, если не секрет?
— Воздухом дышали, — коротко ответил Мишка.
— Дело нужное, — с умным видом согласился майор. — А у меня для вас сообщение. Пятнадцать минут назад поступило распоряжение из Управления контрразведки фронта. Группе капитана Карасева надлежит завтра к двенадцати ноль-ноль прибыть лично к товарищу генерал-лейтенанту Вадису в Управление контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта. С задержанными и со всеми материалами, изъятыми из эшелона. Транспортом я вас обеспечу, выезд в шесть утра, чтобы успеть. А вот конвой пленных — это сами.
Ласточкин даже не пытался скрыть своей радости. Он козырнул и удалился в здание. Летящей походкой человека, у которого наконец началась белая полоса.