Смерш - 1945

Говорили между собой тихо, но суть их беседы была предельно ясна. Пока остальные гнались за неизвестным врагом, устроившим пожар, этих двоих отправили караулить причал. Все-таки среди фрицев нашелся один сообразительный, кто допустил, что слишком активный процесс на северной стороне может отвлекать от южной.

Светлов посмотрел на меня. В глазах комсомольца читался вопрос, и он был предельно простой — выскакиваем? Я мотнул головой. В открытую нельзя. Будет шум, а шума нам на сегодня хватило с лихвой. Показал два пальца. Ткнул себе в грудь, потом влево. Мите — вправо.

Первый немец шагнул на сходни.

Настил над нами шёл под уклон, вниз, к воде. Значит, тот, что спускается, через два-три шага пропадет из виду того, кто остался наверху. Еще один плюс в нашу пользу — наверху пожар, внизу чёрная яма. Второй фриц сейчас смотрит в темноту и не видит там ничего.

Я замер. Ждал.

Когда сапог фрица коснулся нижней ступени, поднялся. Он даже не понял, что происходит. Из темноты появилось что-то большое, поймало за шинель и утащило под настил. Дальше было некрасиво. Но по-другому в подобных ситуациях и не бывает. Приложил немца затылком о стойку, зажал рот, полоснул по горлу ножом. Он успел дёрнуть ногой и стукнуть каблуком о доску.

Один раз. Негромко. Но и этого хватило.

Второй фашист, который остался наверху, окликнул друга по имени. Никто, ясное дело, не ответил. Он окликнул ещё раз, потом снял автомат с плеча и шагнул на сходни.

Спускался осторожно. Медленно, по одной ступени, ствол держал вперёд, голову опустил — пытался разглядеть, что там внизу, в темноте.

Правильно делал. Только смотрел не туда.

Светлов был не под настилом, а сбоку, у стойки. Когда фриц оказался на середине лестницы, Митя просто протянул руку между досками и рванул его за щиколотку на себя.

Ноги у немца ушли вперёд, он всей спиной приложился о ступени и поехал вниз. Почти сразу фриц оказался в воде, не без Митиной, конечно, помощи. Плюхнуло знатно. Я аж поморщился.

Светлов соскользнул следом, ухватил врага за шею, притопил и держал почти две минуты. Чтобы наверняка. Потом затолкал под настил, в темноту, и вылез обратно.

Всё это комсомолец проделал, стоя по грудь в воде. А на дворе, между прочим, март месяц. Но он даже не поморщился.

Грузились молча. Данилку уложили на дно между банками. Немца сунули туда же, лицом вниз. Расселись сами. Лодка приняла всех и даже не осела толком. Хорошая посудина.

Я оттолкнулся веслом. Течение подхватило сразу.

Первые сто метров шли вдоль стенки. Гребли мы с Копытом, Светлов вычерпывал воду.

На северной стороне стало совсем громко. Пулемёт лупил длинной очередью, без пауз, по звуку было понятно — работает он не по цели, а по площади. Просто засыпает свинцом кусок поймы.

Потом рванула граната. Похоже, ответил кто-то из наших.

Пулемёт заткнулся. Секунд на десять, не больше. Тут же заорали немцы — сразу с нескольких сторон. Потом ударил второй пулемёт, с другой точки. Фашисты полностью сосредоточились на конкретном квадрате. Ещё через несколько минут стрельба сместилась. Заметно, метров на триста севернее. Мишка с Пахомовым уводили их за собой, шаг за шагом, вглубь поймы.

Стенка кончилась, нас вынесло на большую воду и тут же потащило течением.

Стрельба гремела ещё минут пять. Потом стала реже, пока совсем не стихла. Вот это мне не понравилось больше всего. Тишина в такой ситуации означает одно из двух. Либо наши оторвались и немцы потеряли след. Либо не оторвались, и стрелять больше не в кого.

— Не боритесь с течением, товарищ старший лейтенант, — тихо сказал Копыто. — Гребём поперёк. Куда вынесет, туда и вынесет.

Минут через сорок выбрались на противоположный берег и почти сразу нашли ветлу, о которой говорил Пахомов. Залегли в тростнике, в двадцати метрах от дерева, приготовились ждать. Пожалуй, это было самое долгое и самое тревожное ожидание в моей жизни. О плохом старался не думать, утешал себя одной мыслью — это же Мишка Карась. Он и не из такого дерьма выбирался.

Копыто за это время не сказал ни слова. Светлов вообще лежал неподвижно, будто спал.

Начало светать. Значит, время вышло, надо поднимать людей и уходить к своим.

Я уже открыл рот, чтобы отдать команду. И тут слева зашуршало. Копыто повернулся на звук, положил ладонь на автомат.

Из тростника выбрались двое.

Первым шел Пахомов. За ним Мишка — весь в грязи, перевязь съехала набок, левая рука висит плетью.

— Живые, — констатировал ефрейтор.

— Все нормально? — спросил я.

— До дамбы увели. — Пахомов сел прямо в грязь. — Потом капитан в воду свалился.

— Не свалился, — буркнул Мишка. — А лёг. Это было стратегическое решение.

— Так точно. Легли, — согласился разведчик.

— Молодцы, — коротко прокомментировал я.

На самом деле меня буквально распирало от радости. Вот он, Карасев, живой и частично невредимый. Значит, все отлично. До своих теперь по-любому дойдем.