Смерш - 1945

— У стенки стоит лодка. Где?

В ответ тишина. Ожидаемо. Думает, соображает, прикидывает, сможет ли за лодку что-то выторговать.

Я молча вытащил нож, поднес к горлу немца. Мыслительный процесс мгновенно ускорился. Уложился в пару секунд. Гнида заговорил, коротко и по существу. У второго пала, под сходнями, накрыта брезентом, конец на кольце, вёсла внутри.

— Вот и молодчина, — вставил кляп обратно, повернулся к товарищам. — Все всё поняли?

Пахомов кивнул, поднялся.

— Значит, расходимся, — резюмировал он. — Встречаемся на том берегу. Старая ветла у самой воды, Копыто ее знает. Ждем друг друга два часа. Если одна группа так и не пришла, вторая уходит к нашим позициям.

Карась с Пахомовым ушли влево, к насыпи. Мы подняли фрица и двинулись в противоположную сторону — к пакгаузу, к воде. Впереди Светлов, за ним я с пленным, замыкал Копыто с Данилкой на плече.

Немец, кстати, двигался нормально. Не упирался, не спотыкался нарочно, под ноги смотрел. Наверное, понимал, что сейчас лучше не сопротивляться.

Плиту, возле которой убили Данилку, обошли стороной. Копыто на неё даже не посмотрел. Остановились шагов через десять у очередной кучи строительного хлама. Начинался самый сложный отрезок пути.

В то же мгновение со стороны насыпи началось то, ради чего Пахомов и Карась рискнули жизнью. А они, чего уж скрывать, рискнули.

Сначала раздался треск. Смачный, громкий — кто-то ломился через сухой тростник, не разбирая дороги. Так шумит человек, которому плевать, слышат его или нет. Или тот, кто очень хочет, чтобы его услышали.

Следом от ворот закричали немцы. Они, естественно, среагировали на шум. По территории заметались фонари. Только теперь они двигались не к пожару, а от него — к северной окраине, к насыпи.

Хлопнул выстрел. Второй. Потом заработал пулемёт, короткими очередями, в белый свет.

Я мысленно перекрестился. Только бы Мишка и Пахомов не пострадали. Они сейчас нарочно перетягивают все внимание на себя, дают нам спокойно уйти.

— Идём, — шепнул я. — Быстро. Пока фрицы заняты.

Мы снова рванули вперёд. Прошли вдоль длинного цеха, того самого, где половину крыши снесло взрывом. Стена у него глухая, кирпичная, метров на семьдесят, и стояла она ровно между нами и пожаром. Вдоль неё тянулась сплошная полоса тени.

Метров через триста Светлов поднял кулак. Мы замерли.

Тень укрывала нас на сто баллов, но в нашу сторону кто-то двигался. Его комсомолец и заметил.

Шагах в тридцати от укрытия, по освещённому, протопали двое. Без оружия, с вёдрами. Видимо, еще тыловые. Пока остальные фрицы пытались догнать врага, эти упорно продолжали тушить пожар.

Я стоял и почти не дышал. При этом, на всякий случай, ткнул финкой пленному фрицу под ребра. Он скосил глаза вниз, потом посмотрел мне в лицо. Выражение моей физиономии было весьма говорящее — дернешься или пикнешь, тебе хана.

К счастью, «пожарные» не заметили чужого присутствия. Когда человек полчаса пялится на огонь, темнота для него превращается в сплошную чёрную стену.

Мы дождались, пока немцы уйдут на приличное расстояние и скроются за руинами, только потом снова двинулись вперед.

Спустились вдоль пакгауза, обошли его с торца. Того самого, где Мишка загремел жестью. Тело часового, которого я убил, уже исчезло. Значит, реально нашли. Ну и черт с ним.

От пакгауза до воды оставалось всего ничего.

Стенка открылась внезапно. Только что были развалины — и вот уже она.

Причальная стенка — штука простая. Бетонный обрыв берега, метра три высотой. Сверху ровная площадка с кнехтами и палами, снизу чёрная вода. Между ними ничего, гладкая отвесная плита. К такой стенке баржа притирается бортом, и груз идёт прямо с палубы на площадку. Чтобы человеку попасть с площадки к воде, ставят сходни. Деревянный настил на стойках, спущенный от кромки вниз.

Вот вторые сходни от угла нам и нужны. Под ними что-то темнело.

Со стороны насыпи снова раздалась стрельба. Звуки сдвинулись дальше, севернее. Мишка и Пахомов уводят фрицев. А значит, все, кто представляет для нас опасность, догоняют наших товарищей и сосредоточены на северной стороне.

До сходней оставалось метров сорок. Но это были самые поганые сорок метров. Проскочить их надо по открытому пространству, при полном освещении. Обойти никак, спрятаться не за чем. Здесь только бегом и только рассчитывая на удачу.

— Жди здесь, — велел я Копыту. — Немец на тебе. Мы идем первыми, потом вернусь за вами.

Ефрейтор молча кивнул, устроил на землю Данилку, прислонив спиной к бетонной перегородке, принял у меня фрица.

Светлов наблюдал за нашими манипуляциями без комментариев. Как только я обернулся и подал ему знак, сразу рванул вперед. Перемещался он всё так же — быстро, низко, ни одного лишнего движения. Комсомолец из комендатуры остался где-то там, на школьном дворе. Сейчас это был чертов профи.

Я пошел следом. Эти долбаные сорок метров ухитрился проскочить за секунду.

У кромки Митя лёг на бетон, перевалился через край и скатился вниз, на настил. Я повторил. Спустились до самой воды, залезли под сходни, в промежуток между настилом и стеной. Тесно, мокро, воняет тиной. Зато нас теперь не видно ни с площадки, ни с реки. Замерли, прислушиваясь.

Лодка была именно такая, как я рассчитывал. Метров шесть, борт высокий, нос тупой, четыре банки поперёк. Тяжёлая, надёжная, как сундук. Внутри вёсла, черпак и моток промасленной верёвки.

Честно говоря, стало даже как-то легче дышать. До последнего боялся, что ошибся сам и что немец соврал.

Аккуратно стянули брезент, свернули, сунули под настил.

Конец был заведён на рым — стальное кольцо, вмурованное прямо в бетон, у самой воды. Повезло. Иначе пришлось бы карабкаться обратно на площадку, чтобы отвязать лодку, а это минут пять на самом виду.

Светлов с сомнением посмотрел на разбухший от влаги узел, вытащил нож, глянул вопросительно.

— Нет, — качнул я головой. — Резать нельзя. Веревка нам понадобится.

В итоге возились минуты две, но с узлом все-таки разобрались. Лодку стянули вдоль стенки. Потихоньку, придерживая, чтоб не грохнула бортом о бетон.

Внезапно наверху раздался топот.

Я вжался под сходни, задрал голову. Двое. Дошли до края, остановились ровно над нами.