Там леший бродит

Глаза Трясунчик расширились, на них навернулись слезы. Охотник упёрся лопатками в дуб и затравленно посмотрел на меня.

— Мы заработать хотели, чтобы семьи кормить, — выдал он последний свой довод. — Урожай не пошёл, а зимой есть что-то надо. Купец за шкуры медвежьи плату обещал… Мы бы, коли о тебе знали, непременно дозволения бы попросили!

— Да ну? — делано удивился я, угрожающе нависая над человеком. — А из лука в меня ты по ошибке выстрелил?

Трясунчик подобострастно закивал.

— Два раза?

Горе-охотник жалобно заскулил и зажмурился в ожидании смерти. Но я просто стоял и смотрел на него, после чего щелкнул пальцами, веля траве выпустить двух его подельников. Несмотря на свободу, те продолжали лежать без движения и старались даже дышать через раз.

— Ещё раз увижу, что самовольничаете — так просто не отделаетесь, — строго произнёс я. — А если до заката из моих владений не уберетесь — навсегда здесь останетесь. Ясно?

Вся троица послушно закивала.

— И всем в округе скажите, что у леса Белоярского и хозяин есть, и защитник. Любой, кто со злым умыслом сюда явится, обратно уже не воротится.

— Скажем, батюшка леший, скажем, — мужики начали отдаляться от меня ползком. Судя по тому, как дрожали их голоса и колотились сердца, информацию они усвоили хорошо.

Потеряв всякий интерес к незадачливой троице, я забрал капканы и унёс их к реке, где благополучно и притопил на самом дне. Раздался всплеск, а две русалки озадаченно поглядели на меня из зарослей камыша. Обе красавицы, и обе мне знакомы.

— Отцу скажите, пусть капканы на дне лежат, — я весело подмигнул девушкам, и исчез среди листвы.

Вернувшись к тому месту, где оставил мёд, я обнаружил пару шершней, что, разогнав других мелких любителей сладкого, вовсю пытались проникнуть под крышку. Они грозно жужжали и вились вокруг, на чем свет стоит кляня непонятную преграду.

— Вот ведь разбойники, — я с укоризной покачал головой. — Нет, чтобы честно работать и усердным трудом добывать пропитание, вам лишь бы на всё готовенькое.

Шершни поднялись на уровень моих глаз и загудели пуще прежнего.

— Нет, — твёрдо сказал им я. — Это мой мёд. С чего бы мне им с вами делиться? Ну и что, что рядом ваш улей. Вы что, мзду взимать решили?

Не полностью поняв смысл моих слов, гудящая парочка переглянулась и зашевелили усиками. В отличие от других лесных обитателей, эти создания мне не шибко нравились — уж больно были злющие и нетерпимые. Чуть что не по их, так сразу жала в ход. Причем нет бы раз укусить и все, жалят до последнего! Но в этот раз они не на того напали.

— Кыш отсюда! — грозно велел я, и шершней как ветром сдуло.

И пусть лешие — это защитники леса, но и нам без строгости нельзя. Местная живность — страсть какая своевольная: чуть слабину дашь — вмиг на шею сядут и лапки свесят.

Но со мной не забалуешь. Я всё эти фокусы ещё будучи ветеринаром и кинологом выучил. И пусть насилия никогда не одобрял, но мог поставить пушистых бунтарей на место тяжёлым взглядом и суровым голосом.

Именно об этом и принялись истошно голосить кукушки, услышавшие мой с шершнями разговор. Многие люди думают, что эти птицы знают, сколько кому жить осталось, но куда там. Они самые большие сплетницы во всём лесу, вот и не затыкаются временами, только повод дай.

Пригрозив пернатым болтушкам когтистым пальцем, я шагнул через лес и оказался на пороге своего дома. На завалинке сидел Кузьмич и глядел на высокое солнце сквозь сень листвы.

— С возвращением, — сказал он и зажмурился от удовольствия, когда свежий лесной ветер заиграл его густой бородой.

Я кивнул и пошёл в избу.

— Ох и хорошо у тебя здесь, — сообщил домовой.

— Неужто лучше, чем в царских хоромах? — недоверчиво осведомился я, останавливаясь.

— Лучше, — уверенно кивнул Кузьмич. — Там постоянная суета, шум, гам, люд всюду. Все снуют туда-сюда, того и гляди затопчут. Нос высунуть можно только глубокой ночью, да и то, когда воины из царской дружины мимо пройдут. Не то, что здесь.

— Ну, наслаждайся, — я улыбнулся низкорослому бородачу.

Откуда-то из глубины избы донёсся грохот.

— Да куда там, — вздохнул домовой, и был таков: вот он сидел на завалинке, а спустя миг уже вовсю костил Дусю где-то на кухне.

Я вмешиваться в их разборки не стал и сразу пошёл к Забаве. Девушка зарылась в тёплые шкуры по самую макушку, но дышала ровно. Переступив порог, я поставил мёд на небольшой стол под окном и уселся на стул. Он протяжно скрипнул под моим весом, и сердцебиение девушки участилось. Откинув шкуру, она открыла глаза и посмотрела на потолок, после чего резко села.

Увидев меня, красна девица открыла было рот, потом закрыла его обратно. Залившись краской и поспешно прикрыв грудь руками, словно была нагой, она выпалила:

— Ты кто таков⁈

— С добрым утром, — я приветливо улыбнулся, запоздало сообразив, что обнажаю клыки. — Как спалось?

Девица захлопала длиннющими ресницами и вновь натянула на себя шкуру чуть ли не до носа.

— Хорошо спалось, — тихо произнесла она и задумчиво добавила. — На удивление. — Поглядев по сторонам, Забава вновь уставилась на меня. — А где это я?

— У меня дома, — я встал на ноги и развёл руками. — В Белоярском лесу. А я, стало быть, его хозяин, леший. Можешь звать меня Яр.

Голубые, словно летнее небо глаза девушки сузились.

— Так ты что, — спросила она севшим голосом, — украл меня у батюшки, чтобы лешачихой сделать?

Я с трудом сдержал разочарованный вздох. И она туда же.

Не дав мне сказать и слова, царевна закричала…