Страница 96 из 162
Глава 41 Айви
Режим «Не беспокоить» активирован
Что я наделала?
Меня одновременно захлестывают и облегчение, и леденящий ужас.
Я только что растоптала его детство. И самое страшное — я не чувствую за это вины. Наконец-то хоть кто-то, выросший со мной под одной крышей, знает: все было далеко не так волшебно, как казалось со стороны.
Внезапно я перестаю чувствовать себя одинокой. Когда я призналась Фелисити и Картеру, это не избавило меня от чувства изоляции. Скорее, лишь усугубило его. Отношение Фелисити ко мне резко ухудшилось, и стало предельно ясно: в глубине души она никогда не ценила меня как подругу.
Моя тихая гавань, подруга, с которой мы переписывались и созванивались каждый божий день, отвернулась от меня. Напряжение между нами стало почти осязаемым.
Разница между нами стала до боли очевидной. Если наши взгляды расходились, я уважала ее мнение, принимала его и жила дальше. Мое же мнение всегда встречали в штыки, словно проезжались по нему бульдозером.
Она безжалостно резала меня словами, наказывала ледяным молчанием и осуждала, кажется, за каждый мой вдох. Но стоило ей самой перегнуть палку, а мне — попытаться ее осадить, как злодейкой тут же становилась я.
Внезапно наши общие друзья перестали отвечать на мои сообщения. Внезапно меня перестали куда-либо звать. Внезапно меня использовали и выбросили за ненадобностью.
И все это лишь потому, что я осмелилась озвучить иную точку зрения.
Ей невозможно было сказать, что она неправа.
Невозможно было призвать ее к ответу. Каждое слово было как прогулка по минному полю; она вела себя так, будто это я метала в нее кинжалы, хотя на самом деле клинок всегда был в ее руках.
Думаю, у каждого в жизни случается своя Фелисити. У всех нас есть такие друзья: они мило улыбаются тебе в лицо, а за спиной прячут яд, которым медленно, капля за каплей, тебя отравляют.
К сожалению, моя Фелисити проявила себя именно тогда, когда я находилась на самом дне.
Услышав мое признание, она, конечно, была в шоке и на первый взгляд казалась поддерживающей. Но после этого она изменилась. Возможно, именно тогда она и нацелилась на Картера, хотя к тому моменту он уже вряд ли был моим. Уже тогда начались удаленные сообщения, бесконечные корпоративы и ужины с коллегами, после которых он вваливался домой в четыре утра без малейших объяснений, почему так задержался.
Жестокие слова, размазывающие меня в пыль. Презрительные взгляды на мое обнаженное тело.
Я не собиралась рассказывать Картеру. Меня лишили права выбора. Он сам стал триггером; он был рядом, когда ко мне вернулись воспоминания.
И, наверное, это неслучайно. Ведь день за днем, самым жестоким и изощренным образом, он медленно, но верно превращался в того, кто так пугающе напоминал моего насильника.
Идеальный парень на публике, чудовище за закрытыми дверьми.
Вытирая слезы и чувствуя себя в безопасности в коконе из тепла Маттео, который буквально распадается на части прямо у меня на глазах, я вдруг осознаю: мне стало легче. Я чувствую невероятное облегчение от того, что наконец-то ему рассказала. Он — первый безопасный человек, с которым я поделилась этой ношей.
И пропасть между его реакцией и реакцией тех, кто должен был меня поддержать, просто колоссальна.
Маттео отстраняется; его глаза покраснели и опухли, по красивой смуглой коже текут слезы. Он поднимает руки, и его мозолистые ладони нежно касаются моих щек. Он держит мое лицо так бережно, словно я раненая птичка, которую он отчаянно хочет вылечить.
— Мне так жаль, — произносит он с такой искренностью, что у меня перехватывает дыхание. — Мне так безумно жаль, что меня не было рядом, — его голос ломается. — Прости, что не спас тебя.
Его взгляд красноречивее любых слов, которые он не может подобрать. В темно-зеленой глубине его глаз, таящих в себе древнюю мудрость леса, проносятся миллионы мыслей, и я верю каждому несказанному слову.
Люди постоянно говорят «мне жаль». Эта фраза слетает с губ еще до того, как мы успеваем задуматься, зачем вообще ее произносим. Можно сказать «мне жаль» и не вложить в это ни капли смысла, но в его случае это написано на каждой черточке лица.
Я вижу это по тому, как сходятся на переносице его густые брови под цвет его темных волос, как нервно подрагивает пухлая нижняя губа, как ходит желвак на точеной скуле.
И он закрепляет это, твердо заявляя:
— Я бы все отдал, чтобы стереть это из твоего прошлого. Я бы обрушил небо на землю, лишь бы этого с тобой никогда не случилось.
Внутри начинает гореть; ком эмоций, все то, что я хочу высказать, застревает поперек горла. Но я знаю, что мне не нужно произносить это вслух. Так же, как и он, я умею читать по лицам.
Подавшись вперед, он оставляет невесомый поцелуй на моем лбу, и от этого нежного прикосновения слезы снова льются из глаз.
Не убирая от меня рук, Маттео повторяет вопрос; его голос звучит смертельно холодно:
— Кто причинил тебе боль?
Я судорожно сглатываю.
Мягко сжав его запястья, я отвожу его руки от своего лица, переплетаю наши пальцы и шепчу:
— Это уже не имеет значения.
— Еще как имеет, — надломленно произносит он. — Это имеет значение, Айви. То, что с тобой сделали, имеет значение.
— Я не спорю. Просто...
Я не могу ему сказать. Никто не должен знать. Только посмотрите, чем обернулось мое признание матери.
Его глаза расширяются, словно он читает мои мысли. Лицо искажается от ужаса, а голос разлетается на мелкие осколки:
— Твоя мама знает, так ведь? Вот почему вы ругались, — он начинает бешено моргать. Мне даже не нужно отвечать — пазл последних недель складывается в его голове в четкую картинку. — В тот день ты сказала, что они в курсе. Ты говорила именно об этом, правда? Погоди, ты рассказала им после Дня благодарения?
Маттео резко вскакивает на ноги; ярость пульсирует в каждой его клеточке, исходит от него жаркими волнами, словно он превратился в бушующее пламя, сжигающее все на своем пути.
И я подливаю бензина в этот огонь, едва слышно выдохнув:
— Да.
Маттео замирает, глядя на меня сверху вниз так, словно я только что сообщила ему, что завтра он умрет. Я никогда не видела человека настолько опустошенным, настолько раздавленным горем.
Он мотает головой.
— Как они могли знать и ничего не сделать? — он подается вперед, снова опускаясь передо мной на колени; его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу. — Что она сказала тебе прошлым вечером? Что сказала твоя мать?