В погоне за надеждой

Я говорю себе, что Маттео не смотрит на меня взглядом, пугающе похожим на любовь, потому что хочет поцеловать. Что его руки на моей талии не ощущаются как рай. Что его взгляд не затуманивается, а губы уж точно не приоткрываются. Что я не сгораю от желания, чтобы ко мне — впервые за все это время — прикоснулись.

Но ничего из этого не работает.

Абсолютно ничего.

Потому что мое тело меня не слушает.

Мои губы вторят его и приоткрываются. Дыхание перехватывает, и, несмотря на то, что все внутри кричит мне остановиться, я подаюсь вперед; моя грудь плотно прижимается к его. Мои руки, все еще лежащие на его мокрых плечах, змеей ползут вверх, медленно скользя по шее. В ту самую секунду, когда мой большой палец касается его челюсти, он с шипением втягивает воздух; его глаза закрываются, а с губ срывается низкий, утробный стон.

Тепло его дыхания скользит по моим приоткрытым губам. Я наклоняю голову, он склоняется ко мне. Между нами остается всего дюйм, и все, чего я хочу — это он.

Всегда только он.

— Птичка, — выдыхает он.

— Да?

— Ты...

Хруст ветки за моей спиной заставляет глаза Маттео расшириться. Он мгновенно разворачивает меня и прячет за свою спину, шепча:

— Ни звука.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, почему он вытянулся во весь рост, почему его рука дрожит, сжимая меня мертвой хваткой. Он не хочет сделать мне больно, но его хватка причиняет боль моему запястью; однако я молчу. Я не могу издать ни звука, когда замечаю медведицу, которая неспешно бредет по другому берегу ручья в сопровождении трех медвежат.

— Разве мы не должны шуметь как можно громче? — шепчу я, судорожно вдыхая.

Он медленно качает головой, не отрывая взгляда от медведей. Затем опускается в воду, и я следую его примеру, пока вода не доходит мне до шеи. Разжав пальцы на моем запястье, он заводит руки за спину, обхватывает меня за живот и плотно прижимает к себе.

Медведи продолжают свой путь, совершенно не подозревая о нашем присутствии в ручье, и именно тогда я вижу то, что наверняка заметил Маттео — натоптанную тропу, уходящую влево.

В воде мы уязвимы; если понадобится, мы не сможем быстро двигаться. Если они пойдут по тропе, то исчезнут через минуту.

Это самые длинные шестьдесят секунд в моей жизни. Я не дышу, не смею даже попытаться, и Маттео тоже не шевелится ни на дюйм. Единственное, что говорит мне о том, что он жив и дышит — пульсирующая венка на его шее.

Страх — странная штука; он проявляется у всех по-разному. Лично я замираю и превращаюсь в камень.

В такие моменты я не чувствую ничего: ни страха, ни боли, ни удовольствия. Если что-то заставляет меня оцепенеть, я просто выключаюсь. Словно мое тело полностью отрубается.

И в этот момент я совершенно точно отключилась.

Только когда Маттео наконец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, я понимаю, что выпала из реальности.

— Нам нужно уходить, на случай если они вернутся. Я думал, это человеческая тропа.

Кивнув, я не оказываю никакого сопротивления, пока он помогает мне выбраться из воды. Я настолько не в себе, что в один момент мы вылезаем из ручья, а Маттео слегка дрожит от холода; а в следующий — я уже сижу на откинутом борту его пикапа, завернутая в полотенце, и болтаю ногами в воздухе.

Маттео стоит передо мной, накинув полотенце на плечи.

Его губы сжимаются в тонкую линию; если я когда-либо видела обеспокоенную улыбку, то это именно она.

— С возвращением.

Моргнув, я начинаю снова ощущать свое тело. Чувствовать, насколько ледяной была вода; грязь между пальцами ног; мурашки, покрывающие кожу, и, к моему удивлению, тоску в груди по этому мужчине.

Мой голос срывается:

— Это было страшно.

Он медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Давненько я не видел тебя такой.

Хмурюсь.

— Какой?

— Задумчивой, — подсказывает он.

— А, — я моргаю, пытаясь рассеять туман в голове. После таких моментов всегда требуется время, чтобы тучи разошлись. Как будто идешь сквозь зыбучие пески: все кажется медленным, вязким и тяжелым.

— Поехали, я отвезу нас домой, — мягко говорит Маттео.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь мне спрыгнуть с кузова. Совсем скоро мы снова оказываемся в салоне; колесо успешно вытащено из грязи, и мы едем по дороге с включенной на максимум печкой, чтобы согреть продрогшие кости.

Мы едем в тишине. Маттео то и дело пытается завязать разговор, но, несмотря на то что я вернулась в реальность, я не могу связать и двух слов, чтобы спасти свою жизнь. И он это понимает. Именно поэтому на полпути к дому его рука ложится мне на бедро ладонью вверх.

Я вкладываю в нее свою руку без колебаний и говорю себе еще одну ложь: он хочет держать меня за руку не потому, что мы почти поцеловались. Маттео делает то, что делал всегда — успокаивает меня, пока я пытаюсь вернуться в свое тело.

И только когда он кивает на пленочную камеру, лежащую между нами на консоли, и спрашивает: «Когда собираешься проявить фотографии?», я чувствую, что окончательно пришла в себя.

Мое чувство юмора, видимо, включается первым, потому что я слышу, как дразню его:

— Не терпится увидеть свои фотки без рубашки?

Он одаривает меня быстрой ухмылкой, прежде чем снова устремить взгляд на дорогу.

— Ты фоткала меня без рубашки?

Я фыркаю от смеха.

— Сложно было этого не делать, учитывая, что ты весь поход прошел полуголым.

— Решил, что должен дать тебе хороший материал для съемок.

— Потому что потрясающего пейзажа было недостаточно?

Он сводит указательный и большой пальцы вместе.

— Нужно было добавить немного изюминки.

Забравшись с ногами на сиденье, я прислоняю голову к стеклу, пытаясь устроиться поудобнее.

— Такой самодовольный, — бормочу я себе под нос.

Маттео — впервые за все время — не дает разговору угаснуть.

— Почему ты так любишь фотографию?

Пожав плечами, смотрю на камеру, которую купила себе вчера. Ту самую, которая принадлежит только мне и не несет в себе никаких плохих воспоминаний. Камеру, к которой прикасалась только я.

— Фотографии не лгут. Никто не может исказить реальность, запечатленную объективом.

Взгляд Маттео обжигает профиль как раскаленное клеймо. Сквозь густые ресницы я смотрю на него в ответ: замечаю, как дергается желвак на его скуле, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, крепче сжимая руль.