Страница 32 из 162
— Раз уж ты и дальше намерена изливать столько ненависти из-за случившегося, придется поговорить как взрослым людям.
Я судорожно зажмуриваюсь. Пронизывающая до самых костей усталость вновь расползается по телу.
— О чем тут говорить, мам? Я рассказала, что произошло. Ты же, судя по всему, просто отказываешься принимать правду.
— Правду? — рявкает она в трубку. От неожиданности я резко распахиваю глаза. — Хватит, Айви. Это уже переходит все границы. Я проявляла безграничное терпение в ожидании, пока ты возьмешься за ум, но теперь совершенно ясно: ты окончательно из него выжила.
Ярость вскипает внутри, точно свернувшаяся кольцами змея, готовая жалить в ответ на каждый выпад.
— В этой ситуации чудовище вовсе не я. И больной рассудок тоже не у меня!
В ее усталом вздохе сквозит гнетущая тревога.
— Прости, Айви, но все зашло слишком далеко. Я решила поговорить с...
— Только посмей, — цежу я сквозь стиснутые зубы, вкладывая яд в каждый слог.
— Скрывать подобное уже просто неприемлемо.
— В каком смысле?
— Ты ходишь и разносишь...
— Разношу что, мама? Правду? И, к твоему сведению, я поделилась этим не с таким уж большим количеством людей, — несмотря на клокочущую в венах обжигающую ярость, перед глазами все расплывается. Как бы хотелось, чтобы это был лишь хмельной дурман, но действие вина давным-давно выветрилось. — Почему бы тебе просто не высказать все прямо? Хватит ходить вокруг да около, произнеси вслух то, на что намекаешь долгими месяцами.
— Понимаешь, Айви, это крайне серьезные обвинения.
— Я знаю, — отзываюсь я, тратя оставшиеся силы на то, чтобы не сорваться на крик. — Случившееся — действительно серьезно.
Ее голос падает до пронзительного шепота.
— Это может сломать ему жизнь, Айви. Лишить карьеры и будущего.
Брошенные едва слышно слова бьют наотмашь — с такой силой, будто мать прокричала их в рупор. Ярость мгновенно уступает место тошноте. Навернувшиеся слезы застилают взгляд настолько, что великолепный городской горизонт окончательно тонет во мраке.
Срывающимся голосом я выдавливаю:
— А как же моя жизнь? Как быть с тем, что пережитое сотворило со мной, с тем, какие чудовищные последствия это повлекло для собственной жизни? — подавить жалкий всхлип не удается. — А как насчет того, что он меня уничтожил, мама? Как насчет того, что сотворил? Он должен сидеть за решеткой за те мерзкие, омерзительные...
— Довольно, Айви! Ничего этого не было! — срывается она на крик.
Весь кислород разом испаряется из легких. Я отшатываюсь, судорожно вцепляясь в перила, лишь бы устоять на ногах от хлесткого удара ее слов. Будто материализовалась прямо передо мной и наотмашь влепила пощечину.
Вот только ее здесь нет; а будь рядом — возможно, наконец замолчала бы. Возможно, разглядела бы ту глубокую рану, что только что нанесла, заметила бы причиненную ею невыносимую боль, поняла бы, что окончательно меня ломает.
Но ее здесь нет.
И я начинаю с ужасом осознавать: даже будь мама рядом, ей было бы плевать.
— Твой воспаленный разум выдумал крайне мрачную и пугающую историю, и, полагаю, стоит обратиться к специалисту, чтобы выяснить причину подобных фантазий.
Я беспомощно открываю и закрываю рот, и проходит мучительно много времени, прежде чем возвращается голос.
— Считаешь, это мне нужна помощь? — удается прохрипеть.
— Да, Айви, то, что ты все это выдумала, — неправильно.
— Я ничего не выдумывала.
— Перестань лгать. Это же бред собачий.
Все замирает, и я вместе с миром.
Слезы, сердцебиение, дыхание — все останавливается.
Время тоже делает тяжелую, весомую паузу, будто желая убедиться: она действительно это произнесла.
— Ты не веришь? — спрашиваю я голосом маленького ребенка.
Мать колеблется, словно чувствуя всю чудовищность того, что собирается совершить, но все равно решает добить кувалдой и сухо бросает:
— Нет.
Жизнь возвращается вместе с этим единственным словом.
Только уже совсем не такой, как прежде.
После крошечного слога уже ничто не станет прежним.
Я возвращаюсь к реальности не собой, а бездушным зомби: внутри все выгорело, душа давно испарилась, и лишь пустая оболочка вынуждена продолжать брести сквозь жалкое подобие жизни.
— Почему? — слышу я собственный вопрос.
— Почему что?
— Почему не веришь?
— Все слишком запутано, Айви. Мне не понять, как можно было вдруг, ни с того ни с сего, вспомнить такое спустя столько времени. Люди подобное не забывают.
Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от всего мира, и в миллионный раз повторяю:
— Я же объясняла. Любой психолог подтвердит, что такое случается, мам.
— Зачем ты это делаешь?
— Говорю правду?
— Изрыгаешь ложь! — срывается она на крик, растеряв последние крошки самообладания.
От этих слов меня передергивает.
— Лгунья не я, а он! — она не видит охватившей меня презрительной гримасы, абсолютного отвращения. — Он — мерзкая тварь, и я хочу, чтобы он сдох! — кричу я, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся злость и боль.
Мать шумно ахает.
— Довольно. Я больше не намерена продолжать разговор. С меня хватит выслушивать бред. Тебе нужна помощь, Айви.
— Помощь нужна вовсе не мне. Он болен, и я хотела бы, чтобы ты наконец опомнилась и встала на мою защиту, как та мама из детства.
— Видимо, память тебе изменяет, так что, пожалуй, я тоже.
От ее жестоких слов на ресницах повисают и тут же срываются слезы; налетевший ветер растрепывает волосы в разные стороны, а погода бесится под стать сумасшедшему сердцебиению.
— Либо ты берешься за ум, становишься матерью и поддерживаешь меня, либо мы больше никогда не разговариваем.
Затаив дыхание, я жду. Жду, пока она выберет меня, жду, пока предпочтет мерзавца собственной дочери, жду извинений за всю ту жестокость, что она на меня обрушила.
Жду, жду и жду.
Но, судя по всему, я скорее умру, не выдохнув.
— Прости, Айви, но я тебе не верю.
Дрожащими пальцами я нахожу в себе силы отстоять то, что от меня осталось.
— Тогда для меня ты умерла, — шепчу я и сбрасываю вызов.
Стоит звонку оборваться, как груз пережитого рушится неподъемной лавиной. Ноги подкашиваются, тело оседает на пол, и прежде чем успеваю хоть капельку взять себя в руки, как из груди вырывается жуткий, потрясенный всхлип.