Страница 139 из 162
Глава 57 Айви
Режим «Не беспокоить» активирован
С каждым шагом, приближающим меня к участку, сердце бьется все чаще, по спине струится холодный пот, а желудок сворачивается в тугой, тошнотворный узел... потому что я знаю, что должна сделать.
С днем рождения...
Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь. Маттео, перестав слышать шаги рядом, оборачивается и смотрит на меня, ожидая.
Всегда терпеливо ожидая.
Тяжело сглотнув, я смотрю на своего парня — человека, который поддержал меня и с уважением отнесся к каждой просьбе, несмотря на то, что ему отчаянно хотелось ворваться туда с оружием наперевес и разнести все. Я знаю, как тяжело ему было хранить секрет, и знаю, что ночью сломался не только Калеб. Просто у Маттео покерфейс куда лучше, чем у брата.
Проглотив ком эмоций, застрявший в горле, я заявляю:
— Я расскажу все.
Глаза Маттео расширяются. Он практически бегом возвращается ко мне; дыхание сбивается.
— Нет, мы можем его вытащить. Киран уже позвонил адвокату, так что не нужно...
— Он перекрутит все в прессе. Я слышала, как Киран шептался на кухне. Это уже просочилось в сеть, так ведь?
Молчание Маттео служит ответом.
— Я не хочу, чтобы он вывернул все в свою пользу, Маттео. Я не могу. Не думаю, что выдержу, если он пойдет в прессу и назовет меня лгуньей, — на последнем слове голос предательски срывается.
Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.
Его слова — омерзительные слова — крутятся в голове на бесконечном повторе, смешиваясь с флешбэками того, как он брал меня силой.
Какое жуткое противоречие.
— Все это время я ничего не контролировала: ни то, как Калеб все узнал, ни даже его появление на дне рождения. Я хочу рассказать все полицейским на своих условиях, а не на его. Он больше не имеет права диктовать, как мне жить.
Маттео смотрит на меня; грудь тяжело вздымается и опускается, а на лице написано абсолютное опустошение. Взгляд лихорадочно мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая. Не знаю, что именно он там находит, но тянется ко мне, неуверенно замирает, и тогда я сама слегка киваю.
Это едва заметное движение было всем, чего он ждал.
Маттео шагает ко мне, скользит ладонями по коже и бережно берет мое лицо в руки. Мягко приподняв подбородок, он прикасается губами к моему лбу, прежде чем прошептать:
— Я поддержу любое твое решение. Расскажешь ты или нет, я буду рядом каждую секунду.
От его слов я закрываю глаза, и сердце взмывает в небеса от безоговорочной поддержки.
— Спасибо, — шепчу я. Даже не подозревала, насколько сильно мне нужно было это услышать, пока плечи не опустились с облегчением; события ночи слишком тяжелым грузом давили на меня.
Уткнувшись лицом в его грудь, я сжимаю ткань рубашки и делаю глубокие, выравнивающие вдохи. Он обнимает меня; прикосновения и густой аромат дубового дерева служат якорем.
— Не торопись, Птичка, — шепчет он. — Просто дыши, малышка. Шаг за шагом.
Кивнув ему в грудь, я чувствую внезапное, непреодолимое желание разрыдаться в голос, но силой загоняю эмоции поглубже и говорю себе, что время для них придет позже. Слезы, крики, ярость... все может подождать.
А сейчас нужно поставить себя и свою историю на первое место. Пришло время хоть кому-то защитить ту маленькую девочку, которую он растоптал.
— Как думаешь, сколько у меня времени до того, как интернет все разнюхает? — слышу я собственный вопрос. Маттео напрягается. Подняв голову, я упираюсь подбородком ему в грудь, не желая пока отпускать. — Маттео? — настаиваю я.
Он опускает на меня взгляд и часто моргает, и тут я понимаю, что он смаргивает слезы.
Голос, хриплый как гравий и переполненный эмоциями, срывается.
— Мне невыносимо жаль, что я не смог защитить тебя, — он прочищает горло, прежде чем прошептать: — Все уже началось.
Я пытаюсь успокоить Маттео слабой улыбкой.
— Тебе не за что извиняться.
— У меня сердце разрывается при виде происходящего, но мы пройдем через это вместе, договорились?
— Договорились.
Заземлившись его прикосновением, я делаю глубокий вдох через нос, отстраняюсь и со вздохом произношу:
— Давай покончим с этим.
Шесть часов.
Шесть часов подробных рассказов о том, что отец со мной вытворял.
Часы удушающих рыданий, которые никак не хотели прекращаться.
Моменты, когда казалось, что я не смогу продолжать: горло сжималось так сильно, что не могла выдавить из себя ни слова.
Не могла произнести вслух, как он заставлял меня истекать кровью.
Не могла говорить о тех словах, что он шептал на ухо. О тех моментах, когда его рука до боли сжимала бедро под столом. О тех бесконечных походах по магазинам, куда он таскал меня, пытаясь откупиться от собственного чувства вины.
Все это застряло в горле... пока наконец не прорвалось наружу. И та маленькая девочка внутри меня, которая столько лет умоляла о спасении, впервые в деталях рассказала свою историю.
Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько вымотанной.
Никогда прежде не выплескивала из себя настолько тяжелые эмоции, никогда не выворачивала душу наизнанку перед чужими людьми, никогда не чувствовала, что вся жизнь рассматривается под микроскопом.
Когда дверь комнаты для допросов открывается, и женщина-детектив выводит меня в коридор, я сама удивляюсь, как ноги вообще переставляются. Удивляюсь, что тело еще способно подчиняться разуму.
Но, какой бы невыносимо тяжелой ни была беседа, какой бы обнаженной и уязвимой ни пришлось предстать, какая-то часть меня испытывает колоссальное облегчение от того, что правда наконец-то прозвучала. От того, что люди узнают, что он натворил, и поверят в это.
Маттео поверил.
Калеб поверил.
Офицер поверила.
Как жаль, что мать не попала в этот список.
Я не уверена, стоит ли рассказывать Калебу абсолютно все — например, те омерзительные вещи, которые наговорила наша мать, или то, как пыталась насильно вернуть его в мою жизнь и заставить замолчать, — но эпоха тайн подошла к концу. Я не виновата, что правда оказалась слишком тяжелой ношей; вся вина лежит исключительно на плечах родителей.