В погоне за надеждой

Особенно сегодня. Мне было так весело с Мэдди и Сарой. Я чувствовала себя нормальной. Как любая другая маленькая девочка, к которой приходят на ночевку подружки, и в чью спальню не пробираются страшные монстры.

Все, чего я хотела — это один-единственный день рождения... один день рождения, когда он не придет за мной.

Чем я вообще заслужила все это? Неужели я сделала что-то настолько ужасное, что в качестве наказания вынуждена терпеть, как его тело придавливает меня к полу?

Если бы я только знала, что именно я натворила. Если бы только знала, за что заслужила эту кару. Я бы все отдала, лишь бы исправить это, отмотать все назад.

Без лишних слов рука на моем плече начинает подталкивать меня в сторону лестницы, ведущей наверх, в спальни. Колени подкашиваются, когда он пихает меня вперед; слезы градом катятся по щекам, и меня охватывает настоящий, первобытный ужас. Я знаю, что сейчас произойдет. Знаю, что меня заставят делать, и я это ненавижу.

Ненавижу!

Пожалуйста, нет. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите...

— Айви?

Мы с монстром замираем. Маттео стоит на самом верху лестницы и, часто моргая, смотрит на меня сверху вниз.

Облегчение затапливает мое тело с такой силой, что монстру позади меня приходится придержать меня, иначе бы я рухнула на колени.

— Иди спать, — рявкает монстр.

Но Маттео — мой Маттео — просто смотрит на меня, и я умоляю его о помощи. Не словами, я бы никогда не смогла, но я умоляю его глазами, заклинаю его хоть как-то это прекратить.

Озадаченный Маттео переводит взгляд с меня на монстра и делает шаг вниз по ступенькам:

— Что происходит?

— Не твое дело, пацан. Живо в постель.

Маттео вздрагивает от его тона. Никто, кроме меня, не слышит этого тона. Для всех остальных он — ангел, но на самом деле он дьявол во плоти.

— Н-но она же плачет.

Монстр, должно быть, видит беспокойство в его глазах, слышит тревогу в его голосе, потому что его маска мгновенно смягчается, сменяясь той приторно-доброй личиной, которую он приберегает для всех... кроме меня.

— Все в порядке, Маттео. Кто-то из девочек ее обидел, я просто пытаюсь все уладить. С ней все хорошо, видишь? — он берет меня за подбородок и заставляет поднять голову, чтобы посмотреть на него; на мгновение я вижу его натянутую улыбку и стиснутые зубы, когда он произносит: — Ведь так, Айви?

Глаза снова наполняются слезами. Я прекрасно знаю, что означает этот взгляд.

Всплывает еще одно воспоминание. Та ночь, когда я попыталась убежать, когда попыталась закричать... та ночь, когда я попыталась рассказать маме. Он приволок меня за шею обратно в комнату, швырнул через всю спальню и пообещал перерезать ей горло от уха до уха, если я когда-нибудь ей проговорюсь.

Мертвые девочки тебе уже ничем не помогут, не так ли, Айви? — сказал он тогда.

Судорожно сглотнув, я поворачиваюсь к Маттео и, ненавидя себя каждой клеточкой своего существа, киваю.

Я не могу ему солгать, но и заговорить тоже не в силах, даже если бы захотела. Мне слишком страшно.

Даже когда мои глаза умоляют его не оставлять меня с ним наедине.

— Иди спать, Маттео, — уже с нажимом произносит монстр.

Он делает один шаг ко мне, но я снова чуть ли не выпрыгиваю из кожи, когда монстр за моей спиной рявкает:

— Иди спать, пацан!

Глаза Маттео наполняются слезами; он переводит взгляд на лицо монстра, его нижняя губа дрожит, когда он бормочет:

— Пожалуйста, не заставляйте меня бросать ее, когда она так расстроена. Может, я смогу ее успокоить...

— Я не буду повторять дважды.

Первая слезинка катится по его щеке, когда он делает шаг назад, отступая наверх по лестнице.

Прости, Птичка, — читаю я по его губам.

Мы с монстром не шевелимся. Я не смею сделать даже вдох, пока мы не слышим щелчок закрывающейся двери в комнату Калеба. И в ту же секунду он резко разворачивает меня; так резко, что моя голова откидывается назад. Его ладонь с силой зажимает мне рот, а губы прижимаются к моему уху:

— Ты моя шлюха, а не его. Ты меня поняла?

Когда я не произношу ни звука, он сжимает мои руки так больно, что я вскрикиваю и выплевываю:

— Поняла!

Его хватка слабеет, но недостаточно.

— Вот и умница.

Он снова разворачивает меня, волоком тащит в гостиную и толкает на пол; толкает с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Я едва успеваю сделать вдох, как его тело уже наваливается на меня сверху. Звон расстегиваемой пряжки ремня сливается с треском рвущейся ткани моих пижамных штанов с пони, пока он шепчет мне на ухо:

— А теперь будь хорошей девочкой и покажи, как сильно ты меня любишь.

И я снова «улетаю». Пока все это длится, мое тело бесцельно бродит по кухне, нарезая круги вокруг кухонного островка, в то время как звуки его приглушенного кряхтения и моих задушенных его ладонью криков заполняют гостиную.

Прямо подо мной мирно спят мои подруги. А наверху — Маттео и моя семья.

И никто не приходит меня спасти.

Никто никогда меня не спасает.

Он забирает мои окровавленные шорты, вытирает мне слезы и отправляет обратно вниз, в комнату отдыха, ожидая, что я буду вести себя как ни в чем не бывало. Как обычная маленькая девочка. Но он украл у меня детство еще в тот самый первый день, когда прокрался в мою спальню. Когда мне было всего три года.

Я бы так хотела умереть в тот день.

Опускаясь на надувной матрас и морщась от жгучей боли между ног, я думаю о том, что лучше бы я вообще сегодня не просыпалась. Лучше бы я перестала взрослеть, перестала дышать. Он не смог бы сделать мне больно, если бы я была мертва.

К моему удивлению, в комнату входит Маттео. Он шепчет мое имя в темноту, в его голосе слышится тревога... но он слишком опоздал. Я не хочу разговаривать. Больше нечего успокаивать, некого спасать.

В конце концов он закрывает дверь, решив, что я уснула. И мне действительно удается провалиться в сон, но по моим щекам все еще текут слезы, а во сне я вижу только одно: как бы я хотела не проснуться наутро.