Страница 121 из 162
Она лишь выгибает бровь — слова излишни. Одного взгляда достаточно, чтобы уличить меня в откровенном лицемерии. И, пожалуй, Айви чертовски права. Я ведь постоянно прошу ее раскрыть главный секрет, в то время как даже близко не коснулся собственных демонов.
Несказанные слова, жуткие истории — все подступает к горлу, отчаянно требуя выхода спустя целых двадцать лет.
— Ты правда хочешь это услышать?
— Больше всего на свете.
Я глубже зарываюсь в подушки, увлекая Айви за собой. Во время рассказа нельзя видеть ее лицо; я просто не смогу смотреть в глаза любимой девушке и ранить своей правдой. А то, что собираюсь произнести, несомненно причинит ей боль.
Точно так же, как собственное признание когда-то вдребезги разбило мое сердце.
Смотря на огни города, я заземляюсь, концентрируясь на том, как Айви прижимается к моему боку. На ее тепле. На мысли о том, что все пережитое в итоге привело к ней.
— До того как перебраться в Денвер, мы жили в Банффе. Был случай, когда я в одиночку отправился в поход и напоролся на медведя. Я был еще слишком мал для самостоятельных вылазок, и родителям ни за что не следовало меня отпускать. Как только опасность миновала, я помчался домой, но страху натерпелся до одури. Меня трясло как осиновый лист, по лицу градом катились слезы, а руки и ноги были исполосованы царапинами.
Айви сжимает мою ладонь — дыхание сбилось, но она все равно безмолвно просит продолжать.
Выдохнув из легких весь воздух, я выдавливаю следующие слова:
— Родители в кои-то веки осознали, что облажались. И то ли чтобы заглушить чувство вины, то ли чтобы просто успокоить меня, повели на местную ярмарку — она как раз приехала в город на праздники.
Айви напрягается.
— Я катался на карусели, сидел на одной из лошадок. Один круг — родители стоят и хмуро, без всякого энтузиазма машут в ответ, когда я пытаюсь привлечь их внимание. Следующий круг — они уже в телефонах, и в глазах мелькает блеск, который появлялся только при обсуждении медицинских случаев. А на следующем круге исчезли.
Воспоминания вновь пробуждают волну паники и отчаяния, накрывшую меня тогда. Я пытаюсь обуздать ее, пытаюсь проглотить, но как бы ни старался, голос все равно ломается, начиная звучать скрипуче, как гравий.
— Я слез с карусели, но нигде не мог их найти. Просидел на скамейке, где они стояли, до самого закрытия. И только когда подошел охранник и спросил, где родители, я понял — в этот раз все по-другому. Я продиктовал номера, но, разумеется, их телефоны были выключены.
Айви поворачивается; в глазах блестят слезы, когда она тянется дрожащей рукой к моей щеке. Впервые в жизни я не нахожу в себе сил посмотреть ей в глаза.
— Как оказалось, столкнулись два поезда. Сотни погибших, десяткам требовались экстренные операции. В ту ночь они спасли немало жизней, — отстраненно произношу я, в точности повторяя слова, которые они выдали, когда наконец соизволили появиться. — Охранник вызвал полицию, потому что было уже поздно. Я просидел в участке двенадцать часов, и все это время копы бросали на меня полные жалости взгляды.
— И что, не связались со службой опеки? — спрашивает Айви, едва сдерживая гнев.
— Связались.
Голос звучит холодно и совершенно бесцветно, ничуть не отражая ту бурю, что бушует внутри. Меня затянуло в водоворот, и, как бы я ни барахтался, вырваться из течения просто невозможно.
— И они ничего не предприняли? — ошеломленно уточняет она.
— Ни-че-го. Родители заявили, будто няня меня бросила, и смерили таким взглядом, что стало ясно: я должен подыграть. Никогда этого не забуду. Ни капли раскаяния на лицах — лишь беспокойство о собственной шкуре и о том, как бы чего не вышло с драгоценной репутацией.
Айви медленно поднимается. К моему потрясению, она перекидывает ногу через мои бедра и усаживается сверху, обхватывая лицо ладонями. Заставляет запрокинуть голову и заглянуть ей в глаза.
— То, что они натворили, — чудовищно. Они не заслуживали такого сына, как ты, да и вовсе не стоило заводить детей. Но это — исключительно их вина, Маттео. Дело никогда не было в тебе.
Эти слова бьют наотмашь, как физический удар.
В глазах начинает щипать, горло саднит от тщетных попыток подавить эмоции, но Айви продолжает неотрывно смотреть на меня, ожидая, а прикосновения настолько нежны, что сдерживаться больше нет сил.
Я хмурюсь, а голос звучит хрипло от обнажившейся уязвимости — такой, какую еще никому не показывал.
— Знаешь, каково это, когда ты не нужен собственным родителям? Насколько одиноко? Как больно? Я из кожи вон лез, Айви. Даже как-то заикнулся, что хочу стать врачом, а отец лишь поднял на смех. Они ненавидели меня. Само мое существование было им поперек горла. Понимаешь, что это сделало?
Слезы катятся по щекам, но Айви стирает их большими пальцами.
— Всю жизнь я чувствовал себя нежеланным, нелюбимым, всегда недостаточно хорошим. Даже сейчас, когда добился успеха, им глубоко плевать. Даже не поняли, что я перестал с ними общаться. Потребовались месяцы, чтобы это заметить. Месяцы, Айви.
Из груди вырывается сдавленный всхлип, ошеломляя меня самого.
— Они никогда не любили меня, — надломленно признаюсь я.
Айви прижимает меня к себе, обхватывает руками и начинает успокаивать нежными прикосновениями, нашептывая ласковые слова.
Ни с кем прежде я не терял контроль, никогда не рыдал взахлеб. Никогда не чувствовал себя настолько защищенным, даже рядом с Калебом, но в объятиях Айви позволяю выплеснуться тоске, в которой так долго тонул.
Откашливаю ее, словно воду из легких, пока Айви возвращает меня к жизни.
— Ты всегда был мне нужен, Маттео, — шепчет она прямо на ухо. — Всегда дорожила тобой, всегда берегла. И в моих глазах тебя всегда было достаточно.
Ее слова, миллиметр за миллиметром, стягивают края раны. Не до конца: она все еще кровоточит, но теперь хотя бы не дает рассыпаться на части. Думаю, так будет всегда, ведь самое невыносимое одиночество в мире — осознавать, что подарившие тебе жизнь люди считают не даром, а досадной помехой.
Одни молятся о детях, вымаливают ребенка у всех мыслимых богов. А мои родители получили его без малейших усилий — и ненавидели каждую секунду родительства.
Ввек не пойму, почему мать не сделала аборт: зачем обрекать невинное дитя на мучительное осознание собственной ненужности и нелюбви. Если бы не семья Эллингтонов, искренне не знаю, пережил бы я родительскую жестокость.
Молчание бывает столь же безжалостным, как и слова.