Страница 10 из 162
Позволив себе по-настоящему, во всех деталях рассмотреть его впервые за... годы, я изо всех сил стараюсь устоять, чтобы меня не смыло волной нахлынувших чувств.
Отец Маттео — колумбиец, мать — венесуэлка; генетический коктейль наградил его коротко стриженными густыми черными кудрями, внушительным ростом под метр девяносто пять, широкими мускулистыми плечами и потрясающей, словно светящейся изнутри смуглой кожей. Сейчас она поблескивает от пота, и на фоне глубокого оттенка изумрудные глаза кажутся еще ярче. Он невозмутим, всегда до одури невозмутим, но в общении сквозь броню порой пробивался едва уловимый проблеск эмоций.
Ни с кем другим я не видела ничего подобного. Поскольку Маттео практически вырос у нас в доме, я наблюдала за ним постоянно, и искра загоралась исключительно для меня.
Из-за этого в голову лезли мысли, которым там совершенно не место. Именно поэтому много лет назад сердце оказалось разбито вдребезги.
И все же, жизнь меня явно ничему не научила: искра вспыхивает вновь, вытворяя с внутренностями такое, на что, как я полагала, тело больше не способно откликаться.
Я и забыла, как сильно люблю разгадывать его взгляд.
Это затягивает. Он затягивает.
Сглотнув тугой ком в горле, я делаю шаг вперед, порываясь его обнять, но нерешительность заставляет прирасти к месту. Должно быть, все написано на лице: в следующее мгновение Маттео хмурится, пальцы по бокам нервно дергаются; наконец, он качает головой и снова опускается на пятки.
— Надеюсь, будет достаточно уютно.
— Более чем. Спасибо, — шепчу я в ответ, удивляясь, как еще не расплакалась по новой; впрочем, возможно, слезы попросту иссякли.
Разве такое вообще возможно?
Маттео пожимает плечами, будто не совершил самый трогательный поступок в моей жизни. Впрочем, пора бы привыкнуть к широким жестам с последующим напускным равнодушием. В конце концов, в юности он был готов достать для меня с неба луну, а потом отвернуться и бросить, что это сущие пустяки.
Потянувшись вперед, Маттео берет пульт и заходит в стриминговые сервисы.
— Подумал, тебе захочется посмотреть фильмы про апокалипсис.
Улыбка рвется наружу.
— Не захотел подвергать себя такой пытке в гостиной?
— Да нет, я не против. Просто решил, что тебе нужна тихая гавань.
Горло вновь перехватывает от нахлынувших чувств.
— Ванная у нас одна на двоих, так что я освободил пару ящиков. Можешь, конечно, пользоваться ванной Калеба, если хочется больше личного пространства, но честно предупреждаю, он...
— Тот еще неряха, в курсе. Ничего страшного, я не против общей ванной, — я прищуриваюсь. — При условии, что ты будешь опускать стульчак.
Маттео шутливо отдает честь.
— Так точно, мэм, — опустив руку, он косится на меня краем глаза. — Есть хочешь?
— Не особо.
— Даже кислых червячков?
Спина мгновенно выпрямляется.
— Ты купил кислых червячков?
Поднявшись, Маттео бросает пульт на кровать и направляется к выходу из комнаты; голос сочится сарказмом.
— Купил, но ты же не голодна, так что можешь не переживать о...
Я толкаю его в плечо.
— Сам знаешь, для кислых червячков всегда найдется место! Колись, Валенти, где они?
Он неспешно спускается по лестнице, и уголок губ едва заметно подергивается.
Засранец явно наслаждается моментом.
Оказавшись на кухне, Маттео открывает шкафчик, а затем бросает пачку прямо через кухонный остров. Я ловко перехватываю ее на лету, и, вскрывая упаковку с мармеладом, на щеках наконец-то расплывается широкая улыбка.
— Ты настоящая маньячка.
— А ты — мой самый любимый человек на свете, — закидывая в рот кислого червячка, я едва ли не стону от удовольствия. Улыбаться до странного непривычно, да и мышцы лица после всего случившегося словно забыли, как это делается, но такова власть Маттео.
Открыв глаза и потянувшись в пачку за добавкой, я обнаруживаю Маттео, прислонившегося к кухонному острову: руки скрещены на груди, под кожей перекатываются литые мышцы.
Оценивающего взгляда он совершенно не скрывает.
— Давненько не виделись, Птичка.
Жевание прекращается. Я знала, что разговора не избежать. Тяжело вздохнув, выдвигаю один из трех барных стульев и сажусь, морально готовясь к допросу. Решив позаимствовать его тактику, напускаю на себя безразличный вид и пожимаю плечами, словно мне абсолютно плевать, словно от лжи не жжет язык.
— Дел было по горло.
Его бровь иронично ползет вверх.
— Я не Калеб. Мне-то можешь не врать.
— И что ты хочешь услышать?
— Для начала — правду.
— Какую еще правду?
— О том, почему ты бегаешь от собственной семьи, — он склоняет голову, и повисшая пауза наливается такой тяжестью, что стоит неимоверных усилий сглотнуть. — И, как следствие, от меня.
— Я не бегала, но куда ты, туда и...
— Калеб, — заканчивает он.
Я фыркаю.
— Удивляюсь, как вас до сих пор не прозвали сиамскими близнецами.
Маттео отталкивается от края, опускается напротив и опирается предплечьями о столешницу, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Очень смешно.
— Ага, прям живот надорвал от хохота.
Его губа едва заметно дергается.
Я указываю на Маттео пальцем и расплываюсь в улыбке.
— Ого, почти получилось! Осталось выдать еще тысячу и одну шутку.
— Я умею улыбаться, — проигнорировав мой скептический взгляд, он продолжает: — Так или иначе, я подумал, вдруг тебе захочется выговориться кому-то не из родни. Сама знаешь, я — могила.
С этим не поспоришь. За прошедшие годы Маттео сохранил в тайне великое множество моих секретов. Столько, что и не сосчитать.
Но в последний раз, когда кому-то открылась, эти двое меня уничтожили.
— Не принимай на свой счет, но как-то тяжеловато доверять людям.
— Справедливо, но мне-то верить можно.
— Туше, — бормочу я, отправляя в рот очередного мармеладного червяка. Однако зрительный контакт не прерывается, а губы остаются плотно сжатыми.
Он слегка отстраняется.
— Правда ничего не расскажешь?
Я качаю головой.
— Это... — Маттео осекается на полуслове. Выпрямляется, испытующе меня разглядывая. — Обычно достаточно задать один-единственный вопрос, и тебя уже не остановить. Кажется, сегодня я произнес больше, чем ты, а это... — он делает паузу и озадаченно моргает. — Ты заболела?
От искреннего беспокойства желудок сводит.