Страница 79 из 2802
Каганович кивнул, делая пометку.
— Второе. Танки. — Я повернулся к директору Кировского завода Исааку Моисеевичу Зальцману. — Не просто увеличить выпуск «Т-34». Нужно организовать его производство еще на трех заводах. Харьков, Сталинград, Свердловск. Чтобы в случае потери одного из них, выпуск могли продолжать другие.
Зальцман хмуро проворчал:
— Не могу сказать за другие заводы, но на Кировском точно потребуются дополнительные станки и специалисты.
— Третье. Противотанковая артиллерия. — Мой взгляд упал на наркома вооружения Бориса Львовича Ванникова. — 45-мм пушка уже не пробивает лобовую броню новых немецких танков Pz Kpfw I и Pz Kpfw II. Нужно срочно запускать в производство 57-мм орудие Грабина и другие перспективные виды артиллерийских орудий, включая — реактивные минометы.
Ванников нахмурился:
— Георгий Константинович, это потребует перестройки всего производства…
— Четвертое. Пехота, — перебил я его, обращаясь ко всем. — Новая полевая форма и амуниция. Противопульные жилеты. Хотя бы пока для штурмовых групп. И новые каски, а не тяжелые и ненадежные шлемы нынешнего образца. Кроме того, ускорить перевооружение на автоматическое оружие. Мосинка, товарищи, как и буденовка, это наше славное прошлое, а следует думать о будущем. Работа в этом направлении уже ведется, но необходимо поддержать.
В зале поднялся ропот. Кто-то из директоров пробормотал:
— Это же колоссальные расходы… Где взять столько стали?
— Буденовка ему не нравится! — проворчал Семен Михайлович Буденный. — Экий наглец…
Я продолжал, не обращая внимания:
— Пятое. Связь. Рации на уровне батальон-рота. Без этого управление в наступлении невозможно.
Нарком связи Иван Терентьевич Пересыпкин развел руками.
— Георгий Константинович, наша радиопромышленность не потянет такие объемы…
Я намеренно завышал требования. Знал, что в итоге утвердят меньше, но это будет уже шаг вперед. В этот момент Сталин снова заговорил.
— Спасибо, товарищ Жуков за конкретизацию. — сказал он, снова вставая и медленно прохаживаясь вдоль стола. — Я предлагаю создать межведомственную комиссию. Пусть детально проработает каждое предложение. Срок — месяц.
Его взгляд скользнул по сидящим.
— Товарищ Маленков будет курировать от ЦК. Товарищ Жуков — от Наркомата обороны. Остальные — по профилю.
Решение было принято. Бюрократическая машина сдвинулась с места. Медленно, со скрипом, но сдвинулась. Ворошилов объявил перерыв. Члены комиссии начали расходиться, разбившись на группы.
Я остался сидеть, делая вид, что изучаю бумаги. На самом деле я наблюдал, помня о том, что говорил мне Берия. Вон Каганович-старший отошел к окну с Ванниковым. Разговор тихий, но жесты резкие.
Возможно, Каганович недоволен перспективой перераспределения ресурсов в пользу авиации Яковлева и Лавочкина в ущерб другим проектам. И все равно, мало подходит на роль человека, которого нарком внутренних дел мог бы считать опасным врагом.
У стола с графиками замер Тевосян, нарком судостроения. Смотрел на меня исподлобья, c неприкрытой неприязнью. Это еще ничего не значит. А где же тот, о ком предупреждал Берия? Кто стоит за спинами этих людей, искусственно тормозя решения?
Мой взгляд скользил по остальным. Нарком боеприпасов Сергеев что-то горячо доказывал Шапошникову, размахивая руками. Он против, потому что вверенные ему предприятия не справятся, но не настолько влиятелен, чтобы угрожать, тем более — Берии.
Директор Лоскутов мрачно курил в углу. Недоволен, что его отрасли меньше уделили внимания? Напрасно. Ему как раз предстоит много работы. Тягачи для пушек, советские военные джипы…
Нет, это все производственники. Их возражения понятны, они болеют за дело, которое им доверила партия. Никто из них не может быть по-настоящему скрытным и опасным врагом. Тем более — для всесильного народного комиссара внутренних дел.
И тут я заметил, что к Кагановичу и Ванникову подошел человек, имени которого я не знал. А ведь я изучал биографии всех участников совещания, предоставленные мне Берией. К досье были приложены и фотографии.
Этого типа среди них точно не было. Может, это какой-нибудь помощник? Мелкая сошка на побегушках? Вот подошел. Не говорит ничего, лишь кивает, слушая их разговоры и жалобы на меня.
Однако глаза его, холодные и внимательные, бегают по залу, будто кого-то высматривают. Он ловит мой взгляд и мгновенно отводит глаза, делая вид, что изучает люстру на потолке.
Вот он. Не явный противник вроде Тевосяна, а серая, непонятная фигура. Тот, кто не будет открыто спорить, но в кулуарах, в технических заключениях, в «объективных» докладных записках может топить любую инициативу, усложняя и без того сложный процесс.
Он — кто бы ни был — чьи-то уши и глаза. Возможно, Берия знает о нем больше, чем говорит. У кого бы спросить, что за тип? Я поискал взглядом Ильюшина. Он стоял в стороне. Никто к недавнему зэку подходить не хотел. А мне было плевать на их страхи.
— Сергей Владимирович, — громко сказал я, направляясь к нему. — Что скучаете в сторонке?.. — А подойдя вплотную, спросил вполголоса: — Не знаешь, что за тип возле Кагановича-старшего трется?
— Так это Зворыкин, — сказал авиаконструктор.
— Кто такой?
Ильюшин пожал плечами.
— Черт его знает, кто он такой, — пробормотал он. — Серый кардинал… Говорят, он, по твоему выражению, «трется» на самом верху.
Он умолк, потому что к нам подошел Шапошников.
— Ну что, Георгий Константинович, надеюсь, вы понимаете, с каким уровнем проблем столкнулись? — проговорил он устало, но в его глазах читалось сочувствие.
— Понимаю, Борис Михайлович, — отвечаю я, еще раз бросая взгляд на Зворыкина. — И начинаю понимать, где именно залегают самые глубокие корни этих проблем.
Шапошников начал мне растолковывать, что именно меня ожидает, а я продолжал наблюдать за Зворыкиным. Он отошел от Кагановича и теперь что-то тихо втолковывал начальнику Главного управления авиационного снабжения. Тот хмурился и кивал.
В голове складывалась картина. Этот человек не просто так торчал здесь. Он методично обходил ключевых участников, похоже, сея сомнения и формируя скрытую коалицию несогласия.
Кем бы он ни был, его сила явно зиждилась не на занимаемой должности. Вряд ли этот Зворыкин пойдет на открытое противостояние, скорее будет использовать бюрократические процедуры, объективные трудности и личные амбиции других, как прикрытие. Чего?