Страница 64 из 2802
Пехота сошлась в штыковых. Серые шинели и коричневато-зеленые мундиры перемешались в одном безумном хороводе. Слышался и русский мат, и яростные крики «Банзай!». Вот только самураи явно проявляли меньше выдержки, то и дело втыкали штыки в землю и задирали лапы в гору.
Подошли наши авиазвенья. Бомбы посыпались на вражеские порядки, отрезая их от тыла. В воздухе, едва не цепляясь крыльями, кружили «Ишачки» и «И-15», сходясь в смертельных поединках с японскими истребителями.
То и дело сбитый самолет, прочертив небо черным шлейфом, врезался в землю где-то в гуще боя, подняв новый столб пламени. Наш или вражеский — сразу и не разберешь. Потом, потом будем подсчитывать потери.
Через двадцать минут я уже находился на командном пункте артиллерийского дивизиона, наблюдая в стереотрубу за ходом сражения. Похоже, Камацухара пошел ва-банк, но лишь для того, чтобы окончательно потерять свою армию.
— Комкор! Справа! Их танки! Прорываются к нашему КП! — закричал кто-то.
Я увидел их — три «Ха-Го», утюжившие наши позиции. Рядом со мной оставалось лишь несколько бойцов из охраны и командир дивизиона.
— Гранаты мне! — скомандовал я. — Все, кто может держать оружие, в окоп! Отсекаем пехоту!
Это был конец. Или триумф. Сейчас решится все. Японцы, видя нашу всеобщую ярость, либо сломаются, либо задавят нас своим фанатизмом. В этом гигантском встречном побоище не было места полумерам.
И в этот момент, сквозь грохот и крики, я услышал новый, нарастающий звук. Глухой, мощный гул десятков моторов. С севера, из-за гряды холмов, выползли стальные чудовища. Танки. Наши танки. С длинноствольными пушками и красными звездами на башнях.
Это шли «БТ» из состава бригады, которую я ввел в бой последним, отданным еще в штабном блиндаже, приказом. Они не стали маневрировать. Они шли в лоб, строем, как бронированный таран, расстреливая японские порядки с ходу.
И я увидел, как ситуация переломилась. И не в пользу противника. Японская атака, такая яростная секунду назад, захлебнулась. Замедлилась. А потом поползла назад. Сначала медленно, неохотно, а затем все быстрее, превращаясь в беспорядочное бегство.
Их воля была сломлена. Сломлена не только мужество красноармейцев и выучкой наших командиров, но и моей готовностью бросить в огонь все до последнего пехотинца, до последнего танка.
Я почувствовал странное, двойное удовлетворение, словно Жуков, все еще живущий во мне, молчаливо одобрял мои действия. Наверное потому, что я действовал примерно также, как поступал сам легендарный полководец. Да у меня и не было другого выбора.
Я опустил бинокль. Напряжение, от которого в теле, казалось, звенела каждая жилка, постепенно отступало. Генеральное сражение было выиграно. Я в этом не сомневался. Оставалось собрать все данные по итогам сражения и доложить наверх.
Воротников, подойдя ко мне, молча протянул мне флягу. Я сделал глоток, наслаждаясь вкусом обыкновенной воды, хотя сейчас бы с большим удовольствием хлебнул бы водки. Да нельзя.
— Передайте шифровку командарму Штерну, — тихо произнес я. — Противник разбит. Отступает по всему фронту. Потери подсчитываем.
Харбин, кабинет Синтаро Ватанабэ
Пыльный луч осеннего солнца упал на разложенные на столе графики движения эшелонов. Синтаро Ватанабэ, он же капитан Юсио Танака, делал вид, что погружен в рутину, но его пальцы сжимали карандаш с такой силой, что он едва не сломался.
Он знал. Знал с того момента, как увидел сводки о переброске 7-й и 23-й дивизий. Знал, когда составлял эти самые графики, в которых была зашифрована информация о «учебных маневрах» и «инженерных работах».
Именно он, Танака, под личиной Ватанабэ, мысленно провел линию на карте — прямо на центральный участок русской обороны. И послал предупреждение.
И теперь, спустя сутки, из радиорубки штаба округа доносились сдержанные, но полные отчаяния голоса. Обрывки фраз: «…прорвались…», «…встречный бой…», «…огромные потери…», «…снабжение прервано…».
План, в успех которого так верило командование Квантунской армии, рухнул. Не просто провалился — был обращен в сокрушительное поражение. Русские не только устояли. Они подготовили ловушку и с холодной, расчетливой жестокостью разгромили лучшие части.
Дверь в кабинет распахнулась без стука. На пороге стоял его непосредственный начальник Ватанабэ, майор Осима. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гримасой ярости и неверия. Глаза горели лихорадочным блеском.
— Ватанабэ! — его голос был хриплым от крика. — Вы видели сводки⁈ Это… это невозможно!
Майор тяжело дышал, облокотившись о косяк двери.
— Наши части… они гибнут в каком-то страшном месиве! Русские будто бы знали о наших планах! Как⁈ Кто дал им наши карты⁈
Танака медленно поднял голову, прикрыв свое лицо маской вежливой озабоченности.
— Версия предательства, господин майор, выглядит наиболее вероятной. Или… — он сделал паузу, — русская разведка оказалась эффективнее нашей.
— Молчите! — рявкнул Осима, но в его крике слышалась беспомощность. Он схватился за голову. — Что я буду докладывать?.. Что мы скажем Токио?.. Весь цвет армии…
Он бессильно опустился на стул возле двери, уставившись в пустоту. Танака наблюдал за ним, и внутри него боролись противоречивые чувства. Чувство выполненного долга — он сделал все, что мог, чтобы предупредить.
И острая, почти физическая боль — боль офицера, вынужденного наблюдать за разгромом своей армии, пусть и ставшей для него чужой.
— Господин майор, — тихо произнес Танака. — Возможно, следует запросить данные о потерях и начать планирование эвакуации раненых и отвода уцелевших частей, пока противник не замкнул кольцо полностью.
Осима мрачно хохотнул.
— Отвод? Камацухара не отведет никого. Он будет стоять до последнего солдата. Он предпочтет смерть позору. — Он посмотрел на Танаку пустым взглядом. — Мы все будем стоять до конца.
Майор поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел, оставив дверь открытой.
Танака снова остался один. Он подошел к окну. Вечерний Харбин жил своей жизнью. Где-то там, в тысяче километров к западу, в дымной степи, гибли люди, которых он когда-то считал товарищами. А здесь, в этом кабинете, сидел «охотник», чья охота только что увенчалась успехом. Успехом, который пах не триумфом, а пеплом.