Страница 22 из 2802
Глава 8
Прошла еще неделя. Наши позиции на северном участке превратились в хорошо замаскированный плацдарм. Дороги-лежневки доказали свою эффективность — техника двигалась по ним быстро и почти бесшумно.
Как-то ночью прошел кратковременный дождь, и пока японские позиции на юге превращались в грязевую ванну, наши танки продолжали маневрировать по укатанным дорогам без особых проблем.
Я проводил совещание с командирами частей, которые должны были участвовать в главном ударе. В землянке собрались полковники Афанасьев, Яковлев, командир артиллерийской группы Богданов. Мы изучали карту с нанесенными самыми последним разведданными.
— Противник продолжает усиливать южный фас, — докладывал Конев, водя указкой по карте. — Сюда переброшены два дополнительных дивизиона тяжелой артиллерии. На центральном и северном участках — минимальные изменения.
— Значит, наш операция «Самурай» по-прежнему в действии, — заметил я. — Отлично. Теперь о главном. Артиллерийская подготовка начнется в пять тридцать Продолжительность — два часа. Богданов, я хочу, чтобы в первые пятнадцать минут был сделан акцент на их переднем крае и узлах связи. Затем — перенос огня в глубину.
— Понял, товарищ комдив. Но для точной стрельбы по узлам связи нужны более точные координаты.
— Координаты будут, — уверенно сказал я. — Смушкевич подготовил нам сюрприз.
Все с интересом посмотрели на меня. Я позволил себе небольшую улыбку.
— Завтра на рассвете, за час до начала артподготовки, несколько учебных «У-2» монгольских ВВС поднимутся в воздух. Они пойдут на малой высоте вдоль переднего края. Задача — не бомбить, а создавать шум. Много шума.
— Шум? — переспросил Афанасьев.
— Именно. Пока японские зенитчики и пулеметчики будут отвлекаться на старые тихоходы, наши корректировщики, заранее выдвинутые в нейтральную полосу, засекут и передадут координаты всех огневых точек, которые откроют огонь. Особенно — зенитных установок, которые обычно прикрывают штабы и узлы связи.
В землянке повисло невеселое молчание.
— Выглядит просто, — наконец произнес Богданов. — Пока союзники будут подставляться пулям и снарядом вражеских зениток, мы спокойненько станем уточнять карту огневых точек противника.
— Именно, — кивнул я, уловив его иронию. — Ваша артиллерия получит конкретные цели. Уничтожим их управление в первые минуты боя… Что касается вашего умонастроения, товарищ Богданов, хочу напомнить вам, что мы защищаем не свою землю, а территорию дружественного государства, защитники которого обязан разделить с нами все риски. Вы поняли?
— Есть, товарищ комдив, — откликнулся тот.
— Приступайте к исполнению.
После совещания я задержался, изучая журнал боевых донесений. Воротников, как всегда, был рядом.
— Товарищ комдив, — тихо сказал он, когда мы остались одни. — Начальник медицинской службы докладывает о нехватке бинтов и антисептиков. Говорит, раненых много, а запасы тают.
Я вздохнул. Это была вечная проблема. В памяти всплыли современные методы сортировки и эвакуации раненых, но большая часть из них была недостижима с текущими ресурсами.
— Распорядись собрать все чистые простыни и другое белье, что есть в тыловых подразделениях. Пусть стирают, кипятят и режут на бинты. Что касается антисептиков… — я задумался. — Есть же спирт. Медицинский. Выделить его строго для обработки ран.
— Есть. И… товарищ комдив, — Воротников немного помялся. — Медсестра Зина… она просила передать, что в их палатке прорвало брезент шальным осколком. Просит помочь с ремонтом.
Я посмотрел на него пристально. Он смущенно опустил глаза.
— Миша, ты что, на посылках у ней служишь? — спросил я беззлобно.
— Нет, товарищ комдив! — выпрямился лейтенант. — Просто… она сама подошла, когда я у госпиталя был. Спрашивала, не могу ли я передать.
Я покачал головой. Эта девушка была настойчива. И, черт возьми, ее просьба была абсолютно законной — прорванный брезент в госпитальной палатке это не шутки.
— Передай интендантам. Пусть поменяют брезент. И в следующий раз решайте такие мелкие вопросы самостоятельно, от моего имени, но не спрашивая всякий раз моего разрешения. Поверь, мне и без порванной палатки хватает головной боли.
— Есть, Георгий Константинович.
На следующий день, за час до рассвета, я стоял на НП и смотрел в сторону японских позиций. Было тихо. Слишком тихо. Потом в небе послышался нарастающий гул моторов. Из-за горизонта выползли три старых «У-2». Они шли низко, почти бреющим полетом, явно дразня противника.
И японцы клюнули. Сначала заработали крупнокалиберные пулеметы, прочертив небо трассирующими очередями. Потом застучали зенитки. Вспышки выстрелов и разрывов четко обозначили их позиции на темном фоне степи. Рядом со мной радист тихо диктовал в микрофон координаты, которые передавали наши наблюдатели.
Ровно в 05:30 небо разорвал оглушительный грохот. Наша артиллерия открыла ураганный огонь. Я видел, как первые залпы накрыли именно те цели, что были только что засечены. Связь противника должна была быть парализована в первые же минуты.
Бой продолжался весь день. Наши части, пользуясь замешательством японцев на северном участке, вклинились в их оборону. К вечеру пришло донесение, из которого следовало, что прорыв достиг глубины трех километров по фронту.
Это можно было считать успехом, хотя расслабляться не стоило. Поздно ночью, когда основные страсти улеглись, я зашел в госпиталь. Нужно было проверить, как справляется медицина с потоком раненых.
Палатки были переполнены. В воздухе стоял тяжелый запах крови, йода и пота. Врачи и медсестры двигались как тени, их лица были серыми от усталости. И среди них — она. Зина. Она стояла на коленях рядом с кошмой, на которой лежал молодой боец с перебинтованной грудью.
Зина поила его водой из жестяной кружки, ее рука уверенно поддерживала его голову. Подняла на меня взгляд. В ее глазах не было ни смущения, ни ожидания. Только усталость и сосредоточенность на работе. Она кивнула мне, коротко, по деловому, и снова повернулась к раненому.
Я постоял минуту, глядя на эту сцену, потом развернулся и вышел. Все было правильно. Она делала свое дело. Я — свое. И мы, хоть и пересекались, но исключительно по долгу служба. А по другом — точно не сейчас. Возможно, никогда.