Страница 167 из 2802
— Почему бы и нет. Интересно будет посмотреть на это соединение. Благодарю за приглашение, товарищ комкор.
Майор госбезопасности принял вызов. Значит, вариант с немедленной ликвидацией маловероятен. Он будет рядом. Станет наблюдать. И я буду наблюдать за ним. Поиграем, так сказать, в кошки-мышки и не в купе поезда, мчащегося в сторону Киева.
Моим ходом в этой игре будет служба, а его — его молчаливое, всевидящее присутствие. Теперь у меня был не просто незваный спутник. Можно сказать, что я обзавелся ходячим барометром.
По тому, как будет вести себя майор ГБ Суслов, я смогу понять, откуда дует ветер в высших кабинетах власти. А это знание в предстоящей работе в Киевском Особом округе могло оказаться важнее целой дивизии.
Токио, январь 1940 года. Квартал Асакуса
Дым от сигарет «Касуми» висел в воздухе густой, неподвижной пеленой, смешиваясь с ароматом дешевого сакэ и старой древесины. За низким столиком, скрытые от посторонних глаз бумажной ширмой с изображением горы Фудзи, сидели трое.
Снаружи доносились обрывки песен из соседнего кабаре и гул ночного города, живущего своей бесшабашной, таинственной жизнью. Для его обитателей не имело значения, что японские солдаты топчут чужие земли и убивают невинных.
Во главе стола, неприступный и молчаливый, сидел генерал-майор в отставке Сётаро Катаяма. Его лицо, изрытое морщинами, обретенными в боях, было подобно каменной маске старого идола, какие еще встречаются в крестьянских полях.
Однако в глазах, узких и внимательных, не было милитаристского фанатизма, лишь усталость человека, повидавшего всякое. Перед ним лежала не катана, а потрепанная тетрадь с заметками.
Напротив, нервно теребя стакан, сидел Юсио Танака, он же агент «Сокол». Его безупречный костюм, аккуратная прическа, невыразительное лицо могли служить идеальным образцом служаки Кэмпэйтай, но в душе у него бушевал шторм.
Первые признаки его появились еще тогда, когда стало известно о Нанкинской резне. В те дни Танаки был молодым летчиком готовым умереть за императора, но когда его самолет получил повреждение над монгольской полупустыней, он спрыгнул на парашюте.
Не для того, чтобы спасти жизнь, а для того, чтобы сдаться. Тот самый генерал русских, который допрашивал его, сам того не подозревая, не просто подтолкнул Танаку к предательству, он помог обрести ему новый смысл жизни.
Со временем Юсио понял, что побег его был подстроен русской разведкой. Видать, гэйдзины уже тогда разгадали то, что для самого Танаки было еще тайной. Он позволил себя завербовать, потому что осознал одну простую истину.
Корабль Империи Восходящего Солнца, с благословения его императорского величества, под лозунгом «Хакко ити у», мчится не к славе и процветанию, а к тотальному самоуничтожению.
Третьим за столиком был невысокий, сухонький человек в очках — профессор Итиро Като, бывший преподаватель политэкономии Императорского университета, уволенный из него за «опасный либерализм».
Он был мозгом их компании. Его тонкие пальцы перебирали листки с диаграммами и расчетами — экономическими прогнозами, которые предсказывали неминуемый коллапс японской экономики под грузом военных амбиций через два, максимум три года.
— Данные, к сожалению, неопровержимы, — тихо, но четко начал Като, голос которого был похож на скрип старого дерева. — Мы исчерпаем запасы нефти, стали, риса. Промышленность работает на износ. Американское эмбарго — не угроза, а приговор. Тот, кто сидит в Храмовой зале и его советники из фракции «Тосэй-ха», ведут страну к голоду и разорению. Они хотят войны с Америкой. Это безумие, равносильное сэппуку для ста миллионов японцев.
Танака кивнул, делая глоток сакэ. Жгучая жидкость не согревала.
— Кэмпэйтай получает сводки с континента. То, что творят наши войска в Китае… это не доблесть. Это болезнь. Болезнь, которая разъедает душу армии. Офицеры младшего звена пьянеют от безнаказанности. Они перестали видеть в противнике людей. Скоро они перестанут видеть людей и в своих соотечественниках. — Он помолчал и кивнул в сторону молчащего отставного генерала-лейтенанта. — Мой дядя считает, что многие высокопоставленные военные, воспитанные в идеалах старой доброй Японии, могут согласиться с нами, но их страх перед Тодзё и его приспешниками.
Сётаро Катаяма кивнул, подтверждая слова племянника.
— Страх — это оружие режима, — сказал профессор Като, поправляя очки. — Но оружие обоюдоострое. Страх перед голодом, перед бомбардировками, перед потерей всего — он сильнее страха перед тюремной камерой в Сугамо. Наша задача — не поднять восстание. Это невозможно. Наша задача — создать кристаллизационный центр. Точку, куда будут стекаться те, кто предвидит крах. Военные, как вы, генерал, уставшие от бессмысленной бойни. Чиновники, понимающие куда ведут страны военные. Ученые. Мы должны быть готовы в час «Х», когда режим дрогнет под ударами извне и изнутри, предложить альтернативу. Не революцию. Переход. Смену курса.
Генерал Катаяма медленно провел ладонью по тетради.
— Название?
— Оно должно говорить сердцу, а не разуму, — ответил профессор. — Быть символом, а не лозунгом. «Красная Хризантема». Хризантема — императорский цветок, символ нации. Красный — цвет крови, пролитой напрасно, и… цвет восхода. Нового начала.
— Это опасно, — хмуро заметил Танака. — Могут трактовать как республиканский или даже коммунистический символ.
— Пусть трактуют, — покачал головой Катаяма. — Именно поэтому. Это вызов. Тихий вызов. Те, кто услышит в этом названии зов к спасению Родины, — с нами. Остальные не поймут и пройдут мимо.
Так родилась «Акаи Кику» — «Красная Хризантема». И ее основатели, выпив сакэ за успех своего чрезвычайно опасного предприятия, перешли от общих слов к составлению плана действий.
Первым его пунктом стала вербовка по цепочке. Каждый участник должен был знать не более двух других. Танака, используя связи в Кэмпэйтай, выявит офицеров, проявляющих «нездоровый пессимизм» или несогласие с политикой. Катаяма, пользуясь авторитетом ветерана, будет вести с ними доверительные беседы «о судьбе нации».