Нежеланная

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кора прикусила губу и зашагала вниз по передним ступеням крыльца, слушая, как за спиной ругаются родители.

Всё как раньше. Только теперь она уже не сопливая девчонка. На ней была майка без рукавов; татуировки на руках резко проступали в косых солнечных вспышках над тихим, провинциальным городком в сельской Западной Вирджинии.

«Он не это имел в виду, Кора!» – донёсся с веранды голос матери.

Кора обернулась и сердито посмотрела на мать. Та, в фартуке, перепачканном мукой, одной рукой придерживала дверь. Во всей этой картинке было что-то до боли…предсказуемое. Даже вот это: злой спор с отцом.

Хлопнувшая дверь.

Мать, которая пытается всё уладить после очередной фразы мужа.

«Ещё как имел!» – крикнула Кора, остановившись у почтового ящика и нахмурившись. – «Мы обе это знаем».

– Нет, нет, – сказала мать, качая головой. С фартука осыпалась мука. Серебристые локоны подпрыгивали вокруг приятного круглого лица. Но губы были сжаты в тонкую линию. Не в осуждающую. И не в сердитую.

Скорее – от нервов и тревоги.

Мать Коры была из тех, кто заучивает библейские стихи, подбирает по цитате на каждый случай и развешивает по дому картинки с закатами и вдохновляющими надписями.

Единственные «цитаты», которые знала Кора, были из мрачных песен, набитые у неё на щиколотке. Волосы у неё с одной стороны были выбриты, с другой – оставлены до плеч. А её серо-морские глаза штормило куда сильнее, чем могло позволить себе солнце над этим сельским городишком.

– Я же вернулась, разве нет? – сказала Кора, всё ещё крича и ненавидя себя за это. Она замолчала, прикусила губу и заставила себя успокоиться. – Я вернулась, – повторила она уже тише. – Разве нет?

У матери на глазах стояли слёзы, пока она смотрела на Кору. – Он не имел в виду, что ты живёшь за чужой счёт. Он вообще сказал. В целом.

Сочувствие в Коре перекосилось. С матерью всегда было так сложно. Она и вправду верила, что муж не хотел оскорбить Кору. Удивительно, какие кульбиты способен проделать человек, лишь бы не смотреть правде в лицо.

Но Кора сегодня не собиралась прыгать через обручи.

Разговор за завтраком взлетел на повышенных тонах почти мгновенно. Наверное, всё началось с того, что она пришла без рукавов и выставила напоказ свои многочисленные татуировки. И она, если честно, знала, что делает. Таблеток и выпивки у неё давно не было, а нервы – как оголённые провода.

Но, пожалуй, это она первая полезла в драку. Использовала татуировки – то, что родители никогда не одобряли, – как маленький средний палец их тихой сельской жизни. Родители теперь постарели. Стали меньше. Хрупче. Всё изменилось с тех пор, как пропала сестра Коры. Их семья теперь в основном просто делала вид, что живёт – по инерции.

Часть Коры просто хотела встряхнуть их, выдернуть из этого.

Но они всё-таки были достаточно добры, чтобы пустить её на запасную кровать в гараже и посадить с ними завтракать.

Это она начала.

А он назвал её нахлебницей: будущей преступницей. Приставал к ней снова и снова, выспрашивая, чем она занималась.

Первый же день дома – а отец не смог выдавить ни единого доброго слова, даже если бы оно само всплыло у него в кофе.

И теперь мать – плачет и переписывает прошлое, лишь бы сохранить мир. А правда? Нет… нет, правду мать вынести не могла.

– Да чтоб тебя! – выпалила Кора. – Извини. Может, мне вообще не стоило приезжать.

Но вместо того чтобы отозваться на извинение, мать Коры замерла. Окаменела на месте. Даже эти старомодные серебристые локоны перестали подпрыгивать. – Не поминай имя Господа всуе! – закричала она.

Кора вздохнула. Она пыталась извиниться. Пыталась смириться. Но нет… конечно. Да чтоб тебя. – подумала она.

Она махнула рукой. – Прости, – бросила она. А потом развернулась и зашагала к мотоциклу, который оставила у края подъездной дорожки, там, где было грязно. Ей и не хотелось подгонять байк к самому дому. Это тоже, надо думать, только разозлило бы её старика.

Она обернулась: мать так и стояла в дверях, со слезами в глазах. Но та не окликнула её и не пошла следом.

И в этом всегда была проблема, верно?

Вспыльчивость старика. Материно сглаживание. Корина бунтарство.

Одна большая счастливая семья. Ну… если не считать сестры Коры. Роуз Шилдс была на два года младше. Кора всё ещё видела перед собой золотистые кудри и улыбку с ямочками. Всё ещё помнила ту ужасную ночь много лет назад, когда Роуз исчезла. Тогда Кора училась в старших классах.

Кора перекинула ногу через мотоцикл и махнула – жест начался с сарказма, но закончился дрожащим взмахом и новой волной вины. Она выехала со двора фермы, прибавила газу и понеслась по разбитой дороге. Хмурый оскал только углублялся, пока пальцы сжимали рукоятки.

Она приехала в Западную Вирджинию не затем, чтобы на неё орали и её унижали. И не затем, чтобы ковырять старые коросты.

Но некоторые старые раны ещё даже не затянулись. А некоторые никогда не зарубцуются, не заживут – если не разобраться с ними прямо, в лоб.

Отчасти поэтому Кора и вернулась домой. Она прибавила газу, и ветер хлестал вокруг. Шлема на ней не было, а майка без рукавов раздувалась, подхваченная потоком, топорщилась, как скафандр.

Примирение с родителями было лишь частью задачи. С тех пор как её уволили из Федерального бюро расследований, а потом случилось то пьянящее чувство – операция, которую она провернула неофициально, чтобы спасти дочь старого друга, – Кора снова ощущала внутри цель. Ни таблеток, ни выпивки – уже неделю.

Но ей нужно было двигаться. Стоило остановиться – и воспоминания возвращались. От этой мысли она нахмурилась, зло уставившись на дорогу, пока мотоцикл жадно пожирал асфальт. Воспоминания о боли. О взрывах. О плене. О пытках. О побеге. Воспоминания о другой жизни – адреналин, опасность, действие. Будучи «морским котиком», одной из немногих женщин, кому вообще удалось пройти отбор, Кора жила не просто с занозой в характере – с глыбой на плечах.

И была ещё причина, по которой она здесь, в этом захолустном городке. Разгоняясь по дороге прочь от дома, она заметила слева старую баскетбольную площадку и ухоженное футбольное поле при маленькой школе из коричневого кирпича. Школе, которую помнила. Какие-то воспоминания были тёплыми, но всё померкло, когда пропала Роуз.