Сломленная

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кора не заметила, как стало поздно, но тёмное небо подсказало ей. Она сидела на переднем сиденье своего старого «Бьюика», крепко сжимая руль, и не отрывала взгляда от угла улицы впереди.

Это было не то место, куда женщины обычно заглядывают поздней ночью.

Но Кора не считала себя уязвимой.

Даже если бы считала – это ничего бы не изменило.

Тридцатиминутная поездка от штаб-квартиры дала ей время подумать.

Почти всю дорогу она выкручивала музыку, пытаясь заглушить отвратительное проклятие самоанализа.

Для Коры время на раздумья было тем же, чем для других – чистилище.

Но даже тяжёлый металл, орущий из радио, как ни прибавляй громкость, не смог успокоить ей нервы.

Она проехала по улице и остановилась рядом с открытым проулком.

Даже при поднятых стёклах, через вентиляцию, она уловила слабый запах отбросов.

Теперь её знобило.

Вот этого остальные и не видели там, в штаб-квартире. Вот почему она на самом деле ушла с флота.

Никто не знал – ни напарник, ни коллеги и уж тем более не заместитель директора.

Семья?

Чёрт, да когда она в последний раз их видела?

Нет, никто не знал, а тяга снова набирала силу.

Она чувствовала, как разум грозит разорваться.

Глухое, невысказанное желание чего-то. Чего-то безымянного. Чего-то, чему она не могла подобрать определения. Как слово на кончике языка – только не слово, а ускользающее чувство. Какая-то неудовлетворённая потребность. Кора была уверена: психиатры и психологи выдвинули бы по её поводу любые теории, какие только существуют.

Но была и другая тяга. И она была куда привычнее. Словно её душу тянуло в две стороны. Но уступать она умела лишь одному из этих желаний. Как удерживать на поводке слишком крупного пса – всё, что ей оставалось, это не выпускать.

И она нажала на газ, ускоряясь по улице к углу.

Через лобовое стекло она увидела три фигуры там, где и знала, что найдёт их.

Они были в капюшонах, руки – в карманах, плечи опущены, и они то и дело поглядывали то в одну, то в другую сторону.

Но когда она подъехала ближе, все три пары глаз уставились на неё.

Они напряглись, застыли, наблюдая.

Она опустила стекло, подъезжая, и медленно сглотнула. Подумала об Огдене, о том, что он сказал бы, увидев её здесь. Последний гвоздь в гроб дела, которое он так усердно пытался слепить на неё весь последний год.

И она сама подаст ему его на блюде.

Один из парней на углу наклонился, заглядывая в салон. Он почесал щёку, испещрённую следами от угрей. Он был ненамного старше её самой в те годы, когда она впервые поступила на службу на флот.

– Чего надо, девчонка? – спросил он.

Она не ответила, только вытянула три пальца и постучала ими по рамке двери – рукой, просунутой в окно.

Один из парней, стоявший чуть поодаль и прислонившийся к стене переулка, раз кивнул и исчез в темноте.

Она услышала какие-то звуки, не сразу поняла какие, и через несколько секунд он появился снова, неся небольшой коричневый пакет.

– Ты знаешь порядок, – сказал первый, убирая руку от подбородка.

Она не сказала ни слова. Не возразила. Просто полезла в карман, достала пачку купюр, заранее пересчитанную по дороге, и протянула их в окно.

Парень взял деньги и махнул ей, чтобы ехала дальше.

Она подалась к второму – с коричневым пакетом.

Третий наблюдал, не вынимая рук из карманов, мрачно хмурясь. Когда коричневый пакет уже протягивали в окно, третий резко бросил:

– Стой!

Все замерли. Кора взглянула на него.

Он хмурился на неё, хмурился на её машину.

Она расстегнула пиджак, спрятала любые признаки того, что она из федералов. Но в спешке, в этой лихорадочной торопливости, на миг ей стало страшно: а вдруг она что-то упустила.

Но затем третий сказал:

– Шевелись, леди. У тебя хвост.

Он кивнул; коричневый пакет уронили в окно, и все трое парней развернулись и поспешно скрылись в переулке. Кора нахмурилась, потянулась за пакетом и почувствовала, как под пальцами привычно мнётся бумага.

Она глянула в зеркало заднего вида и с недовольной настороженностью посмотрела на другую машину, свернувшую на улицу.

Теперь она, однако, стояла на холостых у того же бордюра, где остановилась Кора.

Хвост.

Он прав? Или просто дёрганый?

Может, это ещё один покупатель?

Но когда она снова посмотрела на угол, все трое торговцев фармой уже испарились.

Машина у бордюра всё ещё работала на холостых, фары слепили её. Красное зарево стоп-сигналов окрашивало бетон.

Кора смотрела, и сердце подступало к горлу. Потом огни погасли, дверца открылась, из машины вышла фигура и направилась к стеклянной двери одного из многочисленных заведений.

Кора ощутила слабую искру облегчения и подняла стекло. Прислушавшись к совету, она поспешно убралась: поехала по улицам обратно, проскочила знак «СТОП» и вырулила на главную.

И всё же она не могла ждать. Дрожащей рукой она потянулась к коричневому пакету – сердце колотилось от предвкушения.

Она осталась без этого пару дней назад. Два дня – слишком долгий срок, чтобы не пополнить запас.

Не будь она занята охотой на убийцу-миллиардера, она и сама не знала, выдержала бы.

Но, запустив руку в пакет и вытащив неприметный пузырёк, в котором дребезжали таблетки, она почувствовала прилив отвращения к самой себе.

Одна рука сжимала руль, другая – комкала пакет вокруг пузырька.

Взгляд был прикован к дороге за лобовым стеклом, цеплялся за каждую трещину, выбоину и неровность.

Под покровом ночи она тихо скользила по городу, удаляясь от того угла.

Она приоткрыла окно ещё, впуская в салон ветер. Но ни прохладный воздух, ни быстрая машина почти не помогали отдалить Кору от чёрных чувств, закрутившихся внутри. Не только ПТСР. Не только воспоминания о насилии, пытках и ранах. Не только воспоминания о спасении, устроенном её группой. И о ещё одном годе службы – несмотря на боль.

Но и более старые воспоминания. Обрывки памяти о лучшей подруге…

Подруге ближе, чем родня. Да она и была роднёй. Всего два года разницы. Кора на миг подумала о сестре, о своей тогдашней лучшей подруге, о её золотистых кудрях – и её снова накрыло волной боли.

Иногда казалось, будто жизнь способна предложить лишь боль.

Физическая боль – это одно, но существовали и другие виды мучений.

Другие виды пытки.

Боль утраты, по мнению Коры, уступала только знанию о том, что всё потерянное уже не вернуть.