Отголоски

ГЛАВА 21

Мэдди

Настоящее

— С днем рождения, Мэдди!

Я открыла глаза и увидела перед собой на столе один-единственный капкейк с розовой глазурью, украшенной радужной посыпкой. На нем горела одиночная свечка, пламя которой подрагивало, пока моя мама хлопала в ладоши. Она вспомнила. Я и не думала, что она вспомнит, но когда я вернулась из школы, она взволнованно взяла меня за руку и отвела к нашему дачному гарнитуру, который служил нам кухонным столом — пластиковому, шаткому и потрескавшемуся.

— Закрой глаза! — прошептала она, и я подчинилась, гадая и надеясь, что, может быть, в этом году я не буду снова разочарована.

Видеть этот маленький капкейк, знать, что она вспомнила, — это было все, чего я хотела. Улыбка расплылась на моем лице, пока я еще мгновение смотрела на колеблющееся пламя, прежде чем закрыть глаза.

— Загадай желание, милая! — сказала мама, присаживаясь рядом со мной на корточки.

Желание. Это было легко. Несмотря на то, что оно не сбывалось на прошлые дни рождения, от падающих звезд, которые я видела, или от тех нескольких центов, что я бросала в фонтаны, то самое единственное желание, которое я всегда загадывала, никогда не исполнялось. В девять лет, казалось бы, пора уже понять. Желания не приносят счастья. И все же…

Я искоса посмотрела сквозь ресницы на маму, которая последние два месяца изо всех сил старалась стать лучше, и понадеялась, что, может быть, на этот раз все наши трудности наконец остались позади. Я не хотела возвращаться в приемную семью, особенно после того, что произошло в прошлый раз. И мама вообще не приводила новых парней с тех пор, как вернула меня. Возможно, этот день рождения станет началом чего-то нового. Лучшего будущего для нас.

Когда ответный взгляд маминых ореховых глаз, так похожих на мои собственные, встретился со мной, и свет свечи засиял в ее глазах, я почувствовала, как мгновенное чувство любви согрело мое сердце, а следом пришло и прощение. Я всегда прощала ее, потому что в глубине души знала, что моя мама не плохой человек. Я знала, что она любит меня. Я просто надеялась, что на этот раз ее любви ко мне, к самой себе, будет достаточно, чтобы держаться подальше от всей этой дряни и от всех тех плохих людей, с которыми она обычно в итоге связывалась. Я протянула руки, крепко обняла ее за шею и сильно сжала, любя ее, несмотря на все ее ошибки.

Она обняла меня в ответ, и в ее объятиях я почувствовала себя в безопасности и любимой, несмотря на то, какая она была худая как щепка, несмотря на прошлое — несмотря на все это.

— Я люблю тебя, — сказала я ей, сдерживая подступающие к глазам слезы, мой подбородок задрожал, пока я боролась за самообладание.

— Я тоже люблю тебя, Мэдди. — Она сжала меня в объятиях, медленно покачивая из стороны в сторону прямо там, где я сидела. — А теперь загадай свое желание, милая.

Неохотно я отпустила ее и повернулась обратно к своему праздничному угощению. На этот раз я уповала на чудо, надеясь, что наконец-то это желание исполнится.

«Я хочу, чтобы у меня была семья», — подумала я, прежде чем сделать вдох и легко задуть это одинокое пламя. Дым поплыл вверх причудливой, извилистой линией, а моя мама поднялась на ноги и неистово захлопала, ликуя, как вдруг из моего капкейка полетели искры. Я в изумлении уставилась на то, как искрящийся свет становился все ярче и ярче. На заднем плане моя мама растворилась в небытии, пока я не осталась сидеть одна за столом в совершенно пустой квартире со свежевыкрашенными белыми стенами, выглядящей так, будто в ней недавно сделали ремонт. Что за чертовщина?

Я больше не была ребенком. Вместо этого я сидела такой, какая я сейчас — семнадцатилетней девушкой, а ребенок, которым я была, исчез навсегда, угаснув, как пламя свечи. Капкейк передо мной исчез, а дым, поднявшийся от погасшей свечи, закружился, расширяясь и поднимаясь высоко над головой, занимая почти все пространство в этой маленькой квартире. Наконец он замедлился, бурление и сила, стоявшие за ним, сошли на нет, превратившись в густое темно-серое облако над головой.

— Желание… исполнено… — промурлыкал голос, глубокий тенор, не принадлежавший ни одному из моих знакомых, словно говоря мне, что бояться не нужно. И я не боялась. Наконец-то мое желание исполнялось!

Но…

Это было неправильно. Если мое желание исполнилось, то куда делась моя мама? Она полностью исчезла. Я закрутилась на стуле, высматривая в пустом пространстве хоть какой-то знак ее присутствия, но вокруг были только белые стены и отполированный серый пол.

— Где моя мать? — спросила я, поворачиваясь обратно к дыму.

Тишина.

— Где моя мама? Куда она ушла? — Я почувствовала, как грудь неприятно сдавило, пока безмолвные клубы густого тумана продолжали молчать. — Где она?!

— Мэдди… — прошептал он наконец.

— Скажи мне. Где?

— Мэдди…

— Нет, не надо мне тут «Мэдди»! Где моя мать?!

— Мэдди!

— Мэдди! Мэдди, проснись!

Я почувствовала, как мое тело вздрогнуло, и мои глаза резко распахнулись, ослепленные светом, пробивавшимся сквозь щель в занавеске. Я была на своей койке в Доме Феникса, а мое одеяло превратилось в мешанину вокруг ног, словно я брыкалась во сне. Слон, которого Хейден выиграл для меня, валялся на полу, а Фаззи выглядел так, будто его кое-как забросили в самый конец кровати. Присевшая рядом со мной Андреа наблюдала за мной с тревогой в глазах, убирая руку с моего плеча.

— Что-за-хре..? — пробормотала я, сильно протирая глаза в попытках прийти в себя.

— Тебе снился кошмар, — объяснила она, — ты брыкалась и бормотала во сне. По звуку казалось, будто тебе больно.

Она поднялась на ноги, все еще в пижаме. Шорты и футболка, в которых она спала, были единственной одеждой, позволявшей увидеть хоть какую-то часть ее тела, и именно так я узнала о сильных шрамах на ее руках и ногах.

Ее отец… плита…

Я никогда не задерживала на них взгляд, зная, как сильно она комплексует, и желая, чтобы она чувствовала себя достаточно комфортно — по крайней мере, в этой комнате, — чтобы иметь возможность немного обнажиться и не беспокоиться о чьем-либо осуждении.

Сонная, я села, широко зябая, пока она устроилась на краю своей койки и вытащила из-под кровати сумку, чтобы перебрать вещи. Несмотря на то, что был четверг, учебный день, выпускникам все еще давали свободное время для подготовки к следующему экзамену, который должен был состояться в понедельник.