Отголоски

ГЛАВА 2

Мэдди

Настоящее

— Нет! Нет, вы не можете забрать моего ребёнка!

— Мисс Кинг, пожалуйста, успокойтесь…

— Я не успокоюсь! Вы не имеете права забирать у меня моего ребёнка!

— Мисс Кинг… Мисс Кинг! Пожалуйста, мы здесь не для того, чтобы наказывать вас. Мы здесь, чтобы помочь вам и вашей дочери…

— Кража моего ребёнка — это не помощь! Вы не можете забрать её! Не можете!

— Мисс Кинг, согласно судебному постановлению, в данный момент ведётся расследование по факту пренебрежения вашим ребёнком и поэтому нам нужно войти внутрь и убедиться, что с Мэдлин всё в порядке.

— А я сказала вам катиться нахуй! Мэдди, беги… БЕГИ!

— Откройте дверь, мэм!

— Беги, Мэдди!

— Я сказал, откройте дверь!

— Мэдлин!

— Мэдлин?

Я вздрогнула от звука своего полного имени и оторвала взгляд от стекла пассажирского окна. Снаружи все было серым, дождливым и мрачным, но последние десять минут я не видела ничего, кроме знакомых воспоминаний о детских травмах, проигрывающихся в моей голове, словно старый размытый фильм.

Я моргнула и съёжилась на сиденье, натянув капюшон худи на голову, пока моя новая соцработница везла меня сквозь сгущающуюся ночь. У моих ног стоял мусорный пакет с одеждой и старый лоскутный рюкзак; мои немногочисленные драгоценные вещи всегда были собраны и готовы к переезду. Я видела признаки, и в последнее время мама стала ещё более неуравновешенной и параноидальной. Я знала, что всё закончится именно так.

— Они ищут меня, Мэдди, — сказала она всего несколько ночей назад, пока ходила по нашему обветшалому номеру в мотеле, закрывая жалюзи и по два раза проверяя замки на двери и окнах. — Они ищут… Я пока не могу им заплатить обратно. Блять, что мне делать… что мне делать… — бормотала она снова и снова, её глаза почти вылезали из орбит. Ей было плохо, она так сильно похудела. Я никогда не видела её настолько тощей. Но я знала — достучаться до неё, когда она в таком состоянии, невозможно.

— Думала, здесь мы будем в безопасности… в безопасности здесь. В безопасности… — Её глаза наполнились слезами, пока она ходила туда-сюда перед кроватью, которую мы делили, а я лежала, глядя в телевизор, ничего не видя. Я чувствовала себя зомби, совершенно не тронутой очередным её срывом. Мы уехали из Британской Колумбии около полутора месяцев назад, и теперь снова были в Эшленде, Онтарио — городе, которого я не видела с детства — прячась.

— Мэдлин, — снова заговорила моя соцработница, её голос был мягким и спокойным, когда она обращалась ко мне. — Я знаю, сейчас всё выглядит плохо, но как только ваша мать получит необходимую помощь, я уверена, судья снимет запретительный судебный приказ.

Я тихо фыркнула и покачала головой.

— Что-то не так?

Мне хотелось рассмеяться. Неужели эта женщина действительно думала, что я поверю в эту ложь?

Маму пристегнули к чёртовым носилкам, пока она кричала и выла о том, что её преследуют и на неё охотятся какие-то таинственные безликие мужчины. Она отправится в психушку надолго.

— Послушайте, миссис Хан, верно? — Я вопросительно подняла брови.

— Верно. Но можешь звать меня Саанви, — она доброжелательно улыбнулась мне через очки в тёмной оправе.

Я тяжело вздохнула и отвела взгляд от её прямого взгляда, чувствуя себя некомфортно. Я ненавидела смотреть людям в глаза. Когда они это делали, мне казалось, будто по моей коже ползают жуки.

— Саанви… вы кажетесь хорошей. Лучше, чем многие другие соцработники, которых я встречала, — честно сказала я ей. Она оставалась очень спокойной на протяжении всего процесса и не разговаривала со мной так, будто я малолетняя преступница, обречённая повторить ошибки своей матери, как делали многие раньше. — Но это мой последний год старшей школы, и через два месяца я должна выпускаться, но я серьёзно сомневаюсь, что это произойдёт, учитывая всё время, которое я пропустила…

— Я поговорила с отличной школой неподалёку, и они помогут тебе наверстать всё, в чём ты отстала… — она была настолько оптимистичной, что это почти причиняло боль.

— Я имею в виду, что я выхожу из системы. — я перебила её, не в силах больше выносить её доброту.

После этих слов она замолчала, крепче сжав руль.

Выхожу из системы.

Самое страшное, с чем сталкиваются дети в системе опеки. Сейчас она везла меня в дом, где были программы для детей, выходящих из системы. Что-то вроде дома промежуточного проживания, управляемого государством, где две сотрудницы жили вместе с девочками на постоянной основе.

— Мама надолго исчезнет, — добавила я. — У меня нет никакой надежды увидеть её снова в ближайшее время. И хотя ваш оптимизм — прекрасная вещь, мне сложно запрыгнуть в поезд счастья, пока моя жизнь — это горящий мусорный контейнер.

Ложь. Всё, что они делали — лгали мне.

— Существует так много программ для таких детей, как ты… — начала она.

— Простите, мэм, но… давайте не будем продолжать этот разговор, ладно? — я крепко зажмурилась, не в силах слушать это ещё хоть секунду. За свою жизнь я слышала слишком много красивых, фальшивых обещаний. Мне говорили, что всё будет хорошо и всё наладится. Что люди, которые будут заботиться обо мне, добрые. Меня снова и снова умоляли довериться, и каждый раз, когда я это делала, мне приходилось дорого за это платить. Они говорили, что помогут моей маме получить необходимую помощь, а потом я вернусь к ней, и мы будем жить долго и счастливо.

Этого так и не произошло.

Всё это было ложью, чтобы заставить испуганную, заплаканную маленькую девочку улыбнуться. Заклеить пластырем уродливую, открытую рану, которая никогда не заживёт. Я больше не хотела ложной надежды. Было слишком больно каждый раз разочаровываться.

К моему облегчению, миссис Хан всё же замолчала и оставила меня в покое, пока мы продолжали ехать прочь из города к окраинам Эшленда по шоссе, ведущему на юг. Прошло восемь или девять лет с тех пор, как мы в последний раз жили здесь. После смерти папы, мама собрала наши вещи и увезла меня на запад, в Британскую Колумбию. Но спустя всего месяц после возвращения я снова оказалась в системе опеки.