Возвращение домой

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Даниэль знала, что когда-то жила ядовитой жизнью – жизнью, которой управляли ее скверный вкус на мужчин, слабость к излишнему алкоголю и наркотикам и неприязнь к любой власти. Она знала это и не отрекалась. Признать это было, как она понимала, важной частью того, чтобы оставить все позади. Но в том мерзком прошлом было и хорошее: оно не давало ей задерживаться на месте – из одного жилья в другое. Из одного штата в другой.

С семнадцати до двадцати пяти она успела пожить в девяти городах пяти разных штатов. Так она и узнала о Миллсиде, штат Техас.

Миллсид был дырой. Когда она жила здесь четыре года назад, крошечный городок уже дышал на ладан. Населения – меньше четырехсот – едва хватало, чтобы не закрылись круглосуточный минимаркет и лавка со всем подряд, торчавшие в центре, как две размазанные мухи по пыльному лобовому стеклу.

Тут даже не было толком жилого района. Несколько домов стояли вперемешку вдоль неразмеченных двухполосных дорог, а потом, перед самой чертой, за которой обещались места получше, тянулись два трейлерных парка. Даниэль жила в одном из них – тяжелые, шершавые семь месяцев своей жизни. По парку ходил мет, и как она умудрилась не попасться на крючок именно этого зелья, ей и самой было непонятно. Мужик, с которым она тогда жила, подсел и сейчас отбывал срок за несколько статей – за распространение.

Но, приехав в Миллсид чуть меньше двух дней назад, Даниэль проехала мимо того трейлерного парка, даже не притормозив. Она, если честно, удивилась, что он до сих пор не развалился. Она проехала еще примерно восемьсот метров дальше по дороге – к зданию, про которое ей сказали, что когда-то это была бойня. Невзрачная коробка, спрятанная за пустырем, заросшим бурьяном, вьюнами и колючими кустами. Здание выглядело еще хуже, чем она помнила; в его тусклой, загаженной неприметности ясно читалось: здесь занимались темными делами; после того как здесь перебили тысячи свиней, тут еще варили мет и делали дешевый экстази. Она знала это по той компании, с которой тогда водилась – жалкой компании, из-за которой она вообще оказалась в Миллсиде.

А теперь Даниэль гадала, не привела ли ее в Миллсид какая-то другая причина – может, даже свыше. Ей было противно, что это место первым пришло в голову, когда возникла начальная идея, но оно и правда подходило идеально.

Стоя у бойни и глядя через заросшее поле, она думала о том, как иногда жизнь будто замыкается в круг и возвращает ее туда, откуда она еле-еле вырвалась. Она курила сигарету – не делала этого с тех пор, как уехала из этого жалкого подобия города, – и размышляла, что делать дальше.

Она привезла сюда отца, чтобы убить, и теперь дошла до точки невозврата. Огромная ее часть хотела позвонить Хлое и все рассказать. По меньшей мере ей хотелось, чтобы сестра знала: с ней все в порядке. Она считала, что должна Хлое хотя бы это.

Да и… то, что она только что сделала, касалось их обеих. Для Даниэль это означало, что ей, скорее всего, уже не вырваться из случившегося… что расплачиваться придется до конца жизни. Но для Хлои все будет иначе. Там будет совсем другая травма – она проживет оставшуюся жизнь, пытаясь понять, почему сестра на такое пошла.

Даниэль ненавидела, что скучает по Хлое. Она прожила почти десять лет без сестры – и вроде бы справлялась. Только вот вроде бы – это, мягко говоря, натяжка. Все эти годы она просто выживала, и ничего больше.

Она сделала последнюю затяжку, уронила сигарету на землю и растоптала. Вкус ей был противен, но эта привычная горечь почему-то казалась уместной. За последние сутки с небольшим она выкурила полпачки; это помогало ей успокаиваться, но одновременно убеждало: когда она закончит то, что должна сделать, вернуться к этой зависимости по-настоящему уже не получится.

Когда она вошла обратно на бойню, это было словно шагнуть в другой мир. Может, в один из тех постапокалиптических миров, что сейчас так популярны по телевизору. В какой-то момент в прошлом офисную часть скотобойни снесли и увезли по кускам; на дальнем краю поля виднелись обломки бетона и ржавого железа, почти поглощённые густой, упрямой зеленью. Остался лишь большой бетонный прямоугольник, где и происходил забой. На полу тянулись пятна, все – к ржавым металлическим решёткам в полу. Даже в своём нынешнем состоянии Даниэль не могла представить, что за вещи проходили сквозь эти решётки, просеиваясь вниз.

Она пересекла то, что про себя называла «убойным полом», и направилась в одну из двух больших камер в глубине здания. От убойного пола их отделяла лишь невысокая перегородка, так что получались отдельные помещения с лёгким выходом на площадку.

Внутри этой комнаты Эйден Файн висел, удерживаемый за поднятые руки верёвкой, которая была закреплена на металлической направляющей под потолком. Даниэль предположила, что когда-то эти рельсы и верёвки использовали, чтобы привязывать свиней и медленно подводить их к смерти. Теперь же они удерживали на месте её отца. Руки у него были подняты почти строго вертикально, верёвка туго стягивала запястья.

– Даниэль, – сказал он. – Пожалуйста… подумай. Тебе не обязательно это делать. – Голос у него был надсадный и сухой. По крайней мере, он уже не плакал. Господи, как же она ненавидела его плач – там, когда они пересекали границу Техаса: рыдания из багажника пробивались даже сквозь её громкую музыку.

– Опять это? – спросила она. Она села на низкую стопку старых деревянных поддонов, сваленных в дальнем углу. Посмотрела на отца, осознала, что сделала это с ним она, и задумалась, в какого чудовища превращается.

– Даниэль, я…

– Ты что?

– Прости.

Она подошла ближе и заглянула ему в глаза. Ему было больно – из-за того, как руки тянули вверх, – и он явно был измотан. Ступни твёрдо стояли на полу, но угол, в который его заставляли выворачивать плечи, наверняка делал всё тело адски ломким.

– За что прости? – спросила Даниэль.

Он будто задумался. Она успела подумать, не решается ли он наконец признаться во всех своих преступлениях. Но в конце концов он не сказал ничего. Даниэль нахмурилась, кивнула и прошла к стене, где у неё стоял маленький пластиковый пакет из супермаркета. Внутри были бутылки воды и крекеры. Она открутила крышку у одной бутылки и подошла к нему.

– Открой, – сказала она.

Он прищурился, и на миг ей показалось, что в его взгляде мелькнул гнев. Но тот быстро сменился какой-то глухой, бессильной покорностью, и он раскрыл рот – впервые за более чем сутки, чтобы глотнуть воды.