Сокрытая за Завесой

Глава 22

Последние несколько дней были американскими горками эмоций. Я не мог перестать думать о Гвендолин, нуждаясь в ней, тоскуя по ней. Это была наша связь, она пробудилась еще сильнее, чем дольше мы проводили время вместе.

И затем мы сидели на карусели, она выбрала лошадь с разноцветными глазами. Моими глазами.

Она знала.

Больше не было смысла отрицать нашу связь.

К сожалению, это также означало, что дракон внутри меня хотел ее так же сильно, и он не остановится, пока не получит ее. Это делало почти невыносимым нахождение рядом с ней без того, чтобы заявить на нее права перед другими.

Возможно, я был способен разделить ее сердце с Ксавьером и Малакаем... но дракон внутри меня не мог. Он

никогда

не удовлетворится только частью ее. Он жаждал

владеть

ею, заклеймить ее каждой частицей нашего существа, пока не останется никаких сомнений в том, кому она принадлежит.

Я не хотел ничего больше, чем сорвать это мягкое, нежное платье с ее тела и взять ее так сильно и быстро у входа в замок, чтобы каждый, кто осмелится войти, знал — она моя. Только моя.

Но я сдерживал себя. Ради нее и ради себя. Я не знал, как будет, если я действительно свяжусь с ней, как изменятся мои силы — как изменюсь я сам.

И все же становилось только хуже.

Чем дольше я оставался несвязанным с ней, тем труднее было функционировать в собственном теле. Мне становилось все труднее засыпать, даже превращаться в драконью форму, не думая о ней и о том, что я хотел с ней сделать.

Дракон безжалостно терзал мой разум, крича о ней. Не то чтобы я винил эту свою сторону. Это было чисто животное, инстинктивное и жаждущее обладать ею. Оно жаждало ее так же сильно, как и я.

И теперь эта жажда стала настолько сильной, что единственной формой, в которой я мог обрести покой, была моя драконья оболочка. Будучи укутанным в собственную чешуйчатую броню, рядом с Древними Источниками, я чувствовал себя устойчивым, менее боящимся потерять себя полностью. Вода была единственным, что могло контролировать мои эмоции, единственным способом помешать буре, бушующей внутри меня, одержать верх.

Древние Источники были не просто водой. Это было священное место, существовавшее до того, как все королевства возникли и кровные линии заявили о своих тронах. Это место не проявляло себя до того момента, когда мои драконьи силы впервые пробудились. Это был отклик, отражение зверя, которого я носил внутри себя. Древние статуи, окружавшие серебряную воду, изображали забытых божеств, подобных тому, кем, как говорили, был я. Нечто почитаемое когда-то, затем погребенное и оставленное. А теперь — в основном внушающее страх.

Кроме Гвендолин. Когда наши глаза встретились впервые, не было ни страха, ни неуверенности, только чистое восхищение и любопытство.

Это была одна из причин, почему Ксавьер решил построить Карнивалленд именно здесь. Не из стратегии, даже не из соображений безопасности. А потому что что-то тянуло его к воде, так же, как и меня.

Сначала я не понимал, почему, но я верил, что это были связи, которые я мог установить с ней через воду, еще до того, как узнал, где она или кто она. Гвендолин была причиной того, что моя собственная магия начала работать лучше, и все же я не был уверен, сможет ли наша связь вытянуть магию из тех глубин, где я так долго держал ее похороненной.

Карнивалленд никогда не был творением Ксавьера, все это было ее. Ее мечты, желания, все, к чему она стремилась, было вдохнуто в саму землю. Она была причиной того, что я чувствовал себя как дома. И все же внутри меня горел этот голод, который жаждал лишь заявить на нее права и обладать ею.

Я отдыхал в озере, серебряная вода мерцала вокруг моей чешуи, делая ее более фиолетовой, чем синей.

На мгновение я почувствовал, как что-то зашевелилось вокруг меня... это была моя связь.

Это была она.

Инстинктивно я перекинулся обратно. Моя драконья форма растаяла в водовороте света и тепла, и я предстал в своей человеческой форме, холодный ночной воздух коснулся моей обнаженной кожи.

И затем я услышал вздох. Я повернул голову, и вот она стояла там.

Гвендолин.

Стоящая всего в нескольких футах от меня, в развевающемся белом платье. Боги, она была захватывающе красива, и она абсолютно не представляла, как сильно это влияет на меня. Но, казалось, я влиял на нее так же сильно, потому что ее сердце бешено колотилось. Почти так, будто оно разговаривало со мной на языке, предназначенном только для моих ушей.

И вот я стоял, совершенно обнаженный перед ней, вода доходила только до моих бедер. Если бы она подошла ближе, любовь всей моей жизни могла бы увидеть все сквозь воду.

Думаю, теперь мы квиты.

— Гвендолин, — прошептал я. — Тебя здесь не должно быть, — добавил я, но в словах не было резкости. Только потребность, сырая и пульсирующая между нами.

Было поздно. Что она делала снаружи?

Не потому, что это было опасно. Карнивалленд принадлежал исключительно Ксавьеру, и он знал каждого человека, живущего здесь.

Но Ксавьер знал, что я здесь... значит, он должен был сказать ей. И она хотела увидеть меня. Она открыла рот, словно собиралась заговорить, но из ее сладких уст не вылетело ни звука.

Вместо этого она просто стояла там, застряв между застенчивостью и тем же отчаянным притяжением, которое разрывало меня на части прямо сейчас.

Я не мог коснуться ее, даже если бы хотел. Потому что если бы я сделал это, пути назад не было. Связь между нами потрескивала, живая, дышащая вещь, которая хотела только одного.

Ее, в моей постели.

— Я пыталась уснуть... когда увидела тебя с балкона в твоей драконьей форме, — сказала она, ее глаза пытались смотреть куда угодно, но только не на мою обнаженную фигуру. Чем больше шагов она делала ко мне, тем больше шагов я делал назад.

Я еще не был готов. Что произойдет, если я поддамся?

Внезапно она опустилась на гладкий край камня, окружающего озеро, позволяя своим босым ногам скользнуть в мерцающую воду. Мои глаза скользнули по ее обнаженным ногам, пока лунный свет отбрасывал на них серебряное сияние. Сначала она не заговорила, просто смотрела на меня.

Но не с похотью, как я в первый раз, когда увидел ее обнаженной. Это было иначе, такое чувство, будто она

видела

меня.

Словно я был чем-то драгоценным — не зверем внутри меня, а чем-то гораздо большим, для нее.