Сокрытая за Завесой

Глава 39

В сопровождении шести моих лучших солдат, включая Спарроу и Сета, мы направились в зал. Я отказывался отпускать руку Гвендолин, ее пальцы слегка дрожали в моей, в то время как Дамиан держал ее с другой стороны, его хватка была более твердой, чем моя, но с не меньшей тревогой.

Она умоляла Малакая не идти с нами, но, как и Дамиан и я, мы все были отчаянно настроены защитить ее. Поэтому его неохотно оттеснили позади нас, так как мы не знали, что задумала Линан. Более того, ангелы, при всей своей грации и мощи, были все еще слишком наивны для их же блага, и мы не могли позволить себе большего риска.

Мы ожидали чего-то другого, когда вошли в комнату. Возможно, ловушку. Засаду. Но точно не ее, стоящую в центре комнаты, как финальный акт трагедии.

Линан.

Одетая в черное платье, напоминающее цвет ее души, если она вообще у нее была. Холодное, бесконечное и жестокое. Я никогда не знал, как сильно ненавижу ее, пока она не вернулась.

Для Лидии и меня она была всем, чем мать не должна быть. Она никогда не обнимала нас, никогда не целовала, никогда не дарила нам своего тепла. Вместо того чтобы быть матерью, она стремилась только к власти и отчаянию и использовала свою красоту и тьму, чтобы разрушать.

Она насиловала Малакая почти пятнадцать лет. Держала его вдали от Гвендолин и почти разрушила жизнь женщины, которую я любил, каждым осколком ее души.

Я всегда знал о силах Линан, ее связях с древними колдунами и забытыми заклинаниями. Но я никогда не представлял, что она зайдет так далеко. Использовать силу не для созидания, а для осквернения. Чтобы перенести мою истинную пару в мир людей через манипуляции и силу теней.

Будто жестокости было недостаточно для нее, она хотела разрушить все.

Линан была монстром в шелках, и она понятия не имела, что на этот раз она не уйдет невредимой. Ее красота была какой-то болезненной: миндалевидные зеленые глаза, маленький нос, как у птицы, и вороновые волосы. Я понимал, что мой отец был достаточно глуп, чтобы обманываться ее красотой, но я всегда ненавидел, что у нас с ней был одинаковый цвет глаз. Это было как воспоминание о том, кого я никогда не хотел видеть снова.

Когда мы были детьми, Спарроу боялся ее.

Он никогда не признавался в этом вслух, но я видел это по тому, как напрягалось его тело, когда она входила в комнату. По тому, как его глаза метались к выходам, его плечи сжимались, будто он готовился к чему-то невидимому. Линан несла ауру, как иней: тяжелую, затяжную и жестокую. Почти гротескную. Тогда я говорил себе, что это потому, что она не была его матерью. Возможно, это была просто ревность, думал я, тихая обида мальчика, наблюдающего, как его отец приводит домой ту, что не была его матерью.

Но теперь, стоя напротив Линан в холодном свете сегодняшнего дня, я знал лучше.

Страх Спарроу родился не из горечи или ревности. Это была его кровь сирены, заставляющая его следовать только своим внутренним инстинктам. Сирены чувствительны к тому, чего другие не видят. Не только к очевидным эмоциям, но и ко всему, что скрывается под ними. Их души настроены на частоты тьмы, которые большинство из нас никогда не воспринимают.

И каким-то образом, даже будучи мальчиком, Спарроу знал.

— О, Ксавьер. Мой сын, — пропела она, ее голос сочился приторным теплом, которое звучало так фальшиво, что свернулось в воздухе. — Как приятно снова тебя видеть. Сколько прошло лет? Десятилетий? — Она говорила так, будто мы были потерянными друзьями, это было насмешкой. Ее улыбка, то, как ее губы изгибались острым краем. Она устраивала представление, которое, вероятно, отточила за годы манипуляций.

Я даже не пытался скрыть свое отвращение.

— Избавь нас от этой чуши, Линан, — рявкнул я, яд покрывал мои слова. — Просто скажи нам, чего ты хочешь.

Я мог бы быть более осмотрительным, так как понятия не имел, что она задумала, придя сюда без оружия. Однако я не мог принять, чтобы она называла меня своим сыном, будто сделала что-то достойное, чтобы считаться матерью.

Она театрально вздохнула и закатила глаза, будто это я плохо себя вел.

— Ксавьер, серьезно. Странно называть свою мать по имени, тебе не кажется? — Затем ее взгляд скользнул к Дамиану, она смотрела на него, как на свою новую добычу.

— О... это сын Данделиона? — Ее губы изогнулись в извращенном веселье. — Морской дракон, которого нам всем обещали? Должна признать, я не думала, что кто-то сможет сравниться с красотой Малакая. Но, возможно, младше

действительно

лучше.

Отвращение скрутило мой желудок. Гвендолин не должна была слышать эту грязь. Моя хватка на ее руке усилилась, приземляя ее, приземляя меня.

Гнев хлынул сквозь меня, как лесной пожар. Я не хотел спорить. Я хотел вырвать Линан из этого места. Это было мое королевство.

Карнивалленд

был моим. Я построил его ради любви, ради магии, ради мира. Я не позволю ей запятнать и его.

— Следи за своим языком, Линан. Или мои солдаты вытащат тебя обратно через туннели, где тебе место, на руках и коленях.

Ее взгляд метнулся обратно ко мне, затем к Сету. Медленным, намеренным изгибом губ она

улыбнулась

. Дерзость этого заставляла мою кровь кипеть. Она насмехалась над нами.

— О, как мило, что пара Лидии тоже здесь, чтобы встретить меня. Должна сказать... для отбросов из Марабура, ты действительно привлекателен.

Сет не ответил на ее отвратительный комментарий, зная, что она была наполнена чистой ненавистью и ядом, только желая, чтобы он вышел из себя. А Сет был солдатом, командующим моего отца, он, вероятно, слушал нарциссическую чушь каждый день и, казалось, был невосприимчив к ней.

И внезапно ее глаза наконец остановились на Гвендолин, задерживаясь с чем-то слишком любопытным... Я почти потерял контроль.

Я хотел вырезать эти глаза из ее черепа.

— Гвендолин... — когда ее злые губы произнесли имя моей пары, все мое тело напряглось. В этот момент я не хотел ничего больше, чем вырвать ее гребаное гнилое сердце.

— Я запрещаю тебе говорить с ней, это единственный подход, при котором я не вырываю твои гребаные глаза, — заявил я. Я знал, что мои глаза уже были красными, и это показывало ей, как мало контроля у меня осталось над моей вампирской стороной. Но видя боль моей любви, ее глаза уже были в слезах, слезах страха и отвращения. Я не хотел ничего больше, чем убить Линан и осыпать Гвендолин поцелуями. Увести ее отсюда и сделать ее снова полностью моей.

— Ксавьер, ты звучишь так

невероятно