Страница 67 из 76
Мы пришли домой. Я первым делом заглянул в комнату брата и пожелал Ромке «спокойной ночи». Мой младший брат уже лежал в кровати, согласно расписанию. Но пока не уснул — ответил мне. Я поправил Ромкино одеяло. Убрал со лба младшего брата чёлку. Заметил, как Ромка улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ. Увидел лежавший на письменном столе рисунок. Сам рисунок я в полумраке не рассмотрел. Но книга на краю стола была всё та же: «Два капитана». Это значило, что мой брат сегодня снова нарисовал к ней иллюстрацию. На которой (я в этом почти не сомневался) завтра я увижу лицо Кати Татариновой.
Я аккуратно прикрыл дверь в Ромкину комнату. Прошёл на кухню. Там уже шумел на газовой плите чайник. Дед Женя и Надя сидели за столом, беседовали. При моём появлении они замолчали, подняли на меня глаза.
— Ромка уснул? — спросил дед Женя.
— Нет ещё, — ответил я.
Евгений Викторович указал на Надю и сообщил:
— Наденьке фильм понравился.
— Замечательный фильм, — согласился я. — Зря ты, дед, его не посмотрел. У этого фильма, между прочим, было две премьеры. В первый раз его показали в июле. Но на показ пришло мало зрителей. Потому что многие были в отпусках. Зато фильм посмотрела жена министра обороны, которой фильм очень понравился. Министр отвёз этот фильм на дачу к Брежневу. Леонид Ильич пришёл в восторг от «Офицеров». Велел устроить вторую премьеру — в этом сентябре. Только тогда его обычные зрители и оценили.
Дед Женя покачал головой.
— Санёк, ты ведь знаешь, — сказал он, — я на такие темы фильмы не смотрю. Мне всего этого… хватило. Не хочу больше.
— Но фильм мощный, — сказал я. — И песня в нём хорошая. Теперь она не исчезнет. Что бы мы ни сделали.
Дед Женя вздохнул. Взглянул поверх Надиной головы.
Чайник на плите зашумел громче, словно проявил недовольство.
Дед Женя повернул ко мне расчерченное сеткой морщин загорелое лицо и переспросил:
— Хорошая песня, говоришь?
— Очень хорошая, — заверил я. — Режиссёр настоял, чтобы слова к ней написал фронтовик. Который не только умел бы писать стихи, но и понимал, о чём пишет. Кто видел войну собственными глазами. Кто прочувствовал её. Нашёл такого. Евгения Аграновича. Агранович прошёл войну «от столицы до столицы». Старший лейтенант.
— Написал? — спросил Евгений Викторович.
— Написал.
Дед взглянул мимо меня на чайник.
— Споёшь? — спросил он. — Завтра, когда Ромка проснётся.
Мне показалось, что мешки под глазами у деда Жени к вечеру стали темнее и будто бы увеличились в объеме — наверное, это из-за освещения: на кухне сейчас светила лишь одна лампа.
— Сегодня спою, — сказал я. — Пока у меня соответствующее настроение. Ромка ещё не спит.
Я вернулся в Ромкину комнату. Дверные петли предательски скрипнули. Мой младший брат пошевелился в кровати. Я заметил блеск его глаз — это в них отразился свет лампы, горевшей в прихожей у меня за спиной.
— Медвежонок, я возьму твою гитару?
— Ладно.
— Спасибо, медвежонок.
— Я не медвежонок. Я Рома.
— Конечно, медвежонок. Не помешаю, если спою деду песню? Прямо сейчас.
— Какую?
— Хорошую. О героях.
Ромка моргнул.
— Послушаю, — сказал он. — Не закрывай дверь.
— Договорились.
Я достал со шкафа гитару — струны тихо загудели, словно заныли. За окном Ромкиной комнаты на фоне освещённого луной неба покачнулись верхушки деревьев. В квартирах соседей работали телевизоры. Их голоса создавали стереоэффект. Хотя в квартире этажом ниже телевизор говорил громче, чем в прочих: с другими квартирами у Ромкиной комнаты не было общих стен — с пятого этажа не доносилось ни звука. Я махнул младшему брату рукой, накинул на плечо ремешок от гитары. Провёл пальцем по струнам: проверил настройку инструмента. Немного подкрутил колки — уже по пути на кухню.
Ответил на безмолвный вопрос деда Жени:
— Ромка тоже послушает.
Я выдвинул из-под стола табурет, сел, отыграл первые аккорды. Поморщил нос, снова изменил настройку первой струны. Дважды погладил её большим пальцем — прислушался к звучанию, кивнул.
Сообщил:
— Порядок.
Посмотрел на Надю, затем взглянул на деда Женю; кашлянул — прочистил горло. Пальцы послушно пробежались по струнам. В разминке они не нуждались, как тогда: в послековидные времена.
— От героев былых времён, — пропел я, — не осталось порой имён…
Будто бы снова очутился в кинотеатре, где на большом экране мелькали сцены из фильма. Вот только те сцены мне сейчас вспомнились окрашенные в цвета. Точно я представил колоризованную версию фильма.
— … Стали просто землёй и травой…
Я пел спокойно, без надрыва. Так, как чувствовал песню. Будто бы на краю моего сознания сменяли друг друга кадры из фильма. Я невольно представил, что дед сейчас тоже видел похожие кадры, но не с участием киношных актёров.
Мне почудилось, что глаза деда Жени превратились в стекляшки. Дед посмотрел мне в лицо, но будто бы меня не увидел. Я заметил, как дёргалась жилка у него на шее (под тонкой кожей). Она будто дублировала удары сердца.
— Погляди на моих бойцов…
Надя склонила голову, посмотрела на гитарные струны и на мои пальцы. Тонкий завиток волос у неё на лбу чуть дрожал, будто реагировал на моё дыхание. Газ на плите уже погас — шум воды в чайнике становился всё тише.
Я заметил, как влажно блеснули глаза деда Жени. Будто на их поверхность упали по капле дождя. Дед всё ещё не сводил с моего лица глаз; но он явно меня не видел — стовно просвечивал взглядом мою голову насквозь.
— … Трудный путь им пришлось пройти…
В детстве я не слышал рассказов деда Жени о войне. Хотя не раз расспрашивал его о сражениях. Но дед отмалчивался. Рассказывал больше о своей учёбе в институте, о своих первых свиданиях с будущей женой — моей бабушкой.
Его боевые награды я после смерти родителей забрал к себе в Санкт-Петербург. Они так и остались там, в маминой шкатулке, в шкафу. Там же, где я положил и дедово письмо, полученное после смерти папы.
— … Нет в России семьи такой…
Кадры из фильма сменились в моём воображении на те сцены, которые я представил после рассказов деда Жени. Вторая гражданская война, Великая Отечественная, где немцы хозяйничали на улицах советской столицы.
Затем ещё одна Великая Отечественная война, в которой дед мог бы уже не воевать. С этой войны в нашем семейном фотоальбоме была только одна фотография. На ней дед был в военной форме, улыбался.
— … Ни с пути свернуть!