Страница 7 из 19
И вот, что касается внешней канвы дела, всё наконец выстраивалось во вполне разумную и стройную картину. Из утренних расспросов Валентен узнал, что некий отец Браун из Эссекса везет в Лондон серебряный крест с сапфирами – ценную реликвию, чтобы показать ее иностранным священнослужителям на конгрессе. Несомненно, это и было то самое «серебро с синими камнями»; и несомненно, отец Браун и был тем самым наивным простаком из поезда. Не было ничего удивительного в том, что сведения, доступные Валентену, стали известны и Фламбо: Фламбо узнавал обо всём. Не было ничего странного и в том, что, прослышав о сапфировом кресте, Фламбо пожелал его похитить – это было самое естественное явление в мире криминала. И уж тем более не вызывало удивления то, что Фламбо так легко справился с таким безобидным барашком, каким был человек с зонтом и пакетами. Это был именно тот тип, которого любой мог бы на веревочке увести хоть на Северный полюс; так что нет ничего удивительного в том, что мастер перевоплощения вроде Фламбо, переодетый другим священником, сумел заманить его на Хэмпстед-Хит. До этого момента преступление казалось совершенно ясным; и хотя сыщик жалел священника за его беспомощность, он почти презирал Фламбо за то, что тот опустился до столь доверчивой жертвы. Но когда Валентен вспоминал обо всём, что произошло между началом и концом погони, обо всём, что привело его к этому триумфу, он тщетно ломал голову, пытаясь найти в этом хоть малейший смысл. Какое отношение к краже сапфирового креста имел выплеснутый на обои суп? Какое отношение имела путаница с названиями орехов и апельсинов или привычка сперва платить за окна, а лишь потом их разбивать? Он добрался до финала преследования, но каким-то образом упустил середину. Обычно, когда он терпел неудачу – что случалось редко, – он находил нить, но упускал преступника. Здесь же он настиг преступника, но всё еще не мог ухватить нить.
Две фигуры, за которыми они следовали, ползли, словно черные мухи, по огромному зеленому склону холма. Они были поглощены разговором и, казалось, даже не замечали, куда идут; однако путь их неминуемо вел к более диким и безмолвным высотам Пустоши. По мере того как преследователи нагоняли их, сыщикам приходилось принимать весьма недостойные позы охотников на оленей: прятаться за купами деревьев и даже ползти по-пластунски в высокой траве. Благодаря этим неуклюжим ухищрениям они подобрались к добыче достаточно близко, чтобы слышать гул разговора, но не могли разобрать ни единого слова, кроме слова «разум», которое довольно часто повторялось высоким, почти детским голосом. Однажды, миновав крутой обрыв и густые заросли кустарника, сыщики и вовсе потеряли беглецов из виду. Лишь спустя мучительные десять минут им удалось снова напасть на след; он огибал вершину большого куполообразного холма, с которого открывался вид на амфитеатр богатого и в то же время пустынного закатного пейзажа. Под деревом, в этом величественном и в то же время заброшенном месте, стояла старая, расшатанная деревянная скамья. На ней сидели оба священника, всё так же серьезно беседуя друг с другом. Великолепные золотые и зеленые тона еще держались на темнеющем горизонте, но небесный свод над ними медленно перетекал из павлиньей зелени в глубокую синеву, и звезды всё отчетливее отделялись одна от другой, словно грани драгоценных камней. Молча подавая спутникам знаки, Валентен ухитрился подкрасться к раскидистому дереву и, затаившись в мертвой тишине, впервые услышал слова этих странных клириков.
Послушав их около полутора минут, он ощутил дьявольское сомнение. Быть может, он зря притащил двух английских полицейских на ночную пустошь ради дела не более осмысленного, чем поиски ягод на чертополохе? Ибо оба священника вели беседу исключительно благочестивую, ученую и неспешную – о самых эфемерных тайнах богословия. Маленький эссекский священник говорил проще, подняв круглое лицо к всё ярче проступающим звездам; другой отвечал, склонив голову, словно не смея на них взглянуть. Более невинного церковного спора нельзя было бы услышать ни в белом итальянском монастыре, ни в суровом испанском соборе.
Первым, что он уловил, был конец фразы отца Брауна:
– …что именно имели в виду в Средние века, когда говорили о нетленности небес.
Высокий священник кивнул и произнес:
– Ах да, современные скептики взывают к своему разуму; но кто может взирать на эти миллионы миров и не чувствовать, что над нами вполне могут существовать чудесные вселенные, где разум совершенно бессилен?
– Нет, – возразил другой священник, – разум всегда разумен, даже в самом глубоком лимбе, на затерянной окраине мироздания. Я знаю, Церковь упрекают в том, будто она принижает разум, но всё как раз наоборот. Только Церковь на земле провозглашает разум по-настоящему верховным. Только Церковь утверждает, что и сам Бог подчинен законам разума.
Другой священник поднял суровое лицо к усыпанному звездами небу и проговорил:
– И всё же кто знает, если в той бесконечной вселенной…
– Бесконечной лишь в физическом смысле, – резко перебил его маленький священник, оборачиваясь на скамье, – но не в смысле свободы от законов истины.
Валентен за деревом в немой ярости вонзал ногти в ладони. Ему почти слышались смешки английских сыщиков, которых он завел в такую даль по безумной догадке лишь затем, чтобы подслушивать метафизическую болтовню двух кротких пастырей. В нетерпении он пропустил пространный ответ высокого клирика; когда же снова начал прислушиваться, опять говорил отец Браун:
– Разум и справедливость правят и на самой далекой, самой одинокой звезде. Посмотрите на эти светила. Разве не кажутся они россыпью алмазов и сапфиров? Что ж, вообразите себе любую, самую безумную ботанику или геологию. Представьте леса из адаманта с листьями из бриллиантов. Представьте, что луна – синяя луна – это один огромный сапфир величиной со слона. Но не думайте, будто всё это фантастическое звездоведение хоть в малейшей степени отменяет разум и справедливость нравственного закона. На опаловых равнинах, под утесами, высеченными из жемчуга, вы всё равно нашли бы дощечку с надписью: «Не укради».
Валентен уже собирался подняться из своей неподвижной, скованной позы и потихоньку уползти прочь, подавленный осознанием величайшего просчета в своей жизни. Но нечто в самом молчании высокого священника заставило его замереть и дождаться, пока тот заговорит. И когда тот наконец нарушил тишину, он произнес, всё так же не поднимая головы и положив руки на колени: