Страница 4 из 19
Было уже позднее утро, а он еще не завтракал; легкий беспорядок на соседних столиках, оставшийся после чужих трапез, напомнил ему о голоде. Добавив к заказу яйцо пашот, он задумчиво начал сыпать в кофе белый сахар, ни на миг не переставая думать о Фламбо. Он вспоминал, как однажды Фламбо ускользнул с помощью маленьких маникюрных ножниц, а в другой раз – благодаря пожару в доме; как однажды спасся тем, что оплатил письмо с неоплаченной пошлиной, а в другой – тем, что заставил людей смотреть в телескоп на комету, которая якобы могла уничтожить мир. Валентен считал свой детективный ум не хуже ума преступника, и это было правдой. Но в то же время он отлично понимал свое невыгодное положение.
– Преступник – это творец; сыщик – лишь критик, – произнес он с кислой улыбкой, медленно поднес чашку кофе к губам и тут же поставил её обратно.
Он насыпал в кофе соль.
Он посмотрел на сосуд, из которого высыпался серебристый порошок; это, несомненно, была сахарница – столь же однозначно предназначенная для сахара, как бутылка шампанского предназначена для шампанского. Ему стало любопытно, зачем там держат соль. Он огляделся, нет ли поблизости более привычных емкостей. Да, они были: две солонки, обе полные до краев. Быть может, в солонках находилась какая-нибудь особая приправа. Он попробовал содержимое – это был сахар. Тогда он с вновь ожившим интересом обвел взглядом ресторан, желая увидеть, не осталось ли в нем иных следов того своеобразного вкуса, который заставляет держать сахар в солонках, а соль – в сахарнице. Но, если не считать странного пятна какой-то темной жидкости на одной из оклеенных белой бумагой стен, всё заведение выглядело опрятным, уютным и самым обыкновенным. Он позвонил, вызывая официанта.
Когда тот поспешил к нему – с растрепанными волосами и слегка затуманенным взглядом, что было вполне простительно в такой ранний час, – сыщик, не лишенный чувства к простейшим формам юмора, предложил ему попробовать сахар и удостовериться, соответствует ли он высокой репутации заведения. В результате официант вдруг зевнул и окончательно проснулся.
– Вы разыгрываете эту изысканную шутку над своими посетителями каждое утро? – осведомился Валентен. – Вам еще не надоело менять местами соль и сахар?
Когда смысл этой иронии дошел до него, официант сбивчиво заверил гостя, что у заведения, разумеется, не было подобных намерений; это, должно быть, какая-то чрезвычайно странная ошибка. Он поднял сахарницу и осмотрел её; поднял солонку и осмотрел её тоже, и лицо его становилось всё более недоуменным. Наконец он внезапно извинился, торопливо ушел и через несколько секунд вернулся вместе с хозяином. Хозяин также исследовал сахарницу, затем солонку; и он тоже пришел в полное замешательство.
Вдруг официант, запинаясь, разразился потоком слов.
– Я думаю, – с жаром пролепетал он, – я думаю, это те два священника.
– Какие два священника?
– Те два священника, – сказал официант, – что плеснули супом в стену.
– Плеснули супом в стену? – переспросил Валентен, решив, что перед ним, вероятно, какая-то странная итальянская метафора.
– Да, да, – возбужденно подтвердил служитель и указал на темное пятно на белых обоях. – Вон туда, на стену.
Валентен вопросительно посмотрел на хозяина, и тот поспешил прийти на помощь с более обстоятельным рассказом.
– Да, сэр, это чистая правда, хотя я не думаю, что это как-то связано с солью и сахаром. Два священника пришли сюда очень рано, едва мы открылись, и ели здесь суп. Оба были тихие, приличные люди; один расплатился по счету и ушел; другой, который, судя по всему, был куда более неуклюжим, еще несколько минут собирал свои вещи. Но в конце концов ушел и он. Только в ту самую секунду, когда он собирался выйти на улицу, он нарочно поднял свою чашку, в которой еще оставалось полпорции супа, и выплеснул его прямо на стену. Я сам был в задней комнате, и официант тоже; так что я успел только выбежать и увидеть, что стена забрызгана, а в зале никого. Особого вреда он не причинил, но дерзость была поразительная; я попытался догнать их на улице. Да только они уже успели уйти далеко; я лишь заметил, что они свернули за ближайший угол, на Кэрстэрс-стрит.
Сыщик уже был на ногах: шляпа надвинута, трость в руке. Он давно решил, что в беспросветном мраке собственного неведения ему остается только идти за первым странным указанием, которое встретится на пути; и это указание было достаточно странным. Расплатившись по счету и с грохотом захлопнув за собой стеклянную дверь, он вскоре уже быстро шагал по соседней улице.
Хорошо еще, что даже в такие лихорадочные мгновения его взгляд оставался быстрым и холодным. Нечто в витрине лавки мелькнуло перед ним, как короткая вспышка; он вернулся и присмотрелся. Это была популярная овощная и фруктовая лавка: товар лежал на виду, под открытым небом, и был снабжен четкими ценниками с названиями и ценами. В двух самых заметных лотках были навалены две горки – апельсинов и орехов. На орехах лежал кусок картона, на котором крупным синим мелом было написано: «Лучшие мандарины – по две штуки за пенни». На апельсинах красовалась столь же четкая и точная надпись: «Отборные бразильские орехи, 4 пенса за фунт». Месье Валентен посмотрел на эти две таблички и смутно ощутил, что уже встречал недавно именно этот изысканный вид юмора. Он обратил внимание краснолицего торговца, мрачно поглядывавшего вдоль улицы, на неточность его объявлений. Тот не сказал ни слова, а лишь резко переложил каждую карточку на подобающее место. Сыщик, элегантно опершись на трость, продолжал рассматривать лавку. Наконец он произнес:
– Простите мне, любезный друг, кажущуюся неуместность, но я хотел бы задать вам один вопрос из области экспериментальной психологии и ассоциации идей.
Краснолицый лавочник посмотрел на него с явной угрозой; но Валентен весело продолжал, покачивая тростью:
– Отчего, – сказал он, – отчего две неверно положенные таблички в овощной лавке напоминают шляпу священника, приехавшего в Лондон на каникулы? Или, если я выражаюсь недостаточно ясно, какова та мистическая связь, которая соединяет мысль об орехах, названных апельсинами, с мыслью о двух священниках, из которых один высокий, а другой низенький?
Глаза торговца вылезли из орбит, как у улитки; на мгновение он и впрямь казался готовым броситься на незнакомца. Наконец он сердито, запинаясь, выговорил:
– Не знаю, какое вам до этого дело, но если вы их приятель, так можете передать им от меня, что я поотшибаю им головы, хоть они и попы, если они еще раз мои яблоки рассыплют.