Страница 3 из 19
Маленький священник казался воплощением этих восточных равнин; его лицо было круглым и бесцветным, словно норфолкский пудинг, а глаза – пустыми, как Северное море. При нем было несколько свертков в оберточной бумаге, с которыми он совершенно не умел управляться. Евхаристический конгресс, без сомнения, вытянул из привычного застоя немало таких созданий – беспомощных и слепых, будто кроты, выброшенные на поверхность земли. Валентен был скептиком в суровом французском духе и, разумеется, не питал любви к священникам. Однако он был способен испытывать жалость, а этот человек вызвал бы сострадание у кого угодно. У него был огромный потрёпанный зонт, который поминутно падал на пол. Он, казалось, не понимал, где у обратного билета верх, а где низ. С какой-то сомнамбулической простотой он объяснял всем в вагоне, что должен быть крайне осторожен, так как в одном из свертков у него лежит вещь из настоящего серебра «с синими камнями». Это странное сочетание эссекской неповоротливости со святой наивностью забавляло француза до тех пор, пока священник каким-то чудом не добрался до Тоттенхэма со всеми своими пакетами, а затем не вернулся за зонтом. Когда он сделал и это, Валентен даже добродушно предупредил его, что не стоит рисковать ценностями, рассказывая о них каждому встречному. Но с кем бы он ни заговаривал, Валентен не переставал искать кого-то другого; он неуклонно высматривал любого человека – богатого или бедного, мужчину или женщину – ростом хотя бы под шесть футов, ведь Фламбо был еще на четыре дюйма выше.
Тем не менее, сойдя на Ливерпуль-стрит, он был искренне уверен, что преступник от него пока не ускользнул. Затем он отправился в Скотленд-Ярд, чтобы подтвердить свои полномочия и договориться о поддержке на случай необходимости. После этого он закурил очередную сигарету и отправился бродить по улицам Лондона. Когда он проходил по площадям за Викторией, он вдруг остановился и замер. Это была тихая, причудливая площадь, столь типичная для этого города, исполненная какой-то нечаянной тишины. Высокие плоские дома вокруг казались одновременно и респектабельными, и необитаемыми; поросший кустарником квадрат в центре площади был так же пустынен, как необитаемый остров в Тихом океане. Одна сторона площади была заметно выше остальных, напоминая подмостки; линию этой стороны нарушала одна из тех очаровательных лондонских случайностей – ресторанчик, который словно забрел сюда прямиком из Сохо. Это было невероятно привлекательное зрелище: карликовые растения в горшках и длинные полосатые навесы лимонно-желтого и белого цветов. Ресторан стоял значительно выше уровня улицы, и в типичной для Лондона лоскутной манере к его дверям вела лестница, напоминающая пожарную лестницу, ведущую к окну второго этажа. Валентен стоял и курил перед этими желто-белыми маркизами, долго и внимательно их разглядывая.
Самое невероятное в чудесах – это то, что они действительно случаются. Облака на небе могут сложиться в пристальный облик человеческого глаза. Дерево посреди пейзажа в сомнительном путешествии может принять точную и замысловатую форму вопросительного знака. Я сам видел обе эти вещи за последние несколько дней. Нельсон действительно умирает в миг триумфа; а человек по фамилии Уильямс может совершенно случайно убить человека по фамилии Уильямсон – это звучит почти как детоубийство. Словом, в жизни есть нечто эльфийски-непредсказуемое, что люди, полагающиеся на прозу жизни, способны вечно упускать из виду. Как удачно выражено в парадоксе По, мудрость должна брать в расчет непредвиденное.
Аристид Валентен был французом до мозга костей; а французский ум – это прежде всего и исключительно ум рациональный. Он не был «мыслящей машиной» – это бессмысленное выражение современного фатализма и материализма. Машина лишь потому и машина, что она не способна мыслить. Но он был человеком мыслящим и притом человеком трезвым. Все его удивительные успехи, порой казавшиеся почти фокусами, достигались упорной логикой, ясной и прямой французской мыслью. Французы поражают мир не тем, что начинают с парадокса; они поражают его тем, что доводят до логического завершения очевидную истину. Они способны завести ее так далеко, как это случилось во времена Французской революции. Но именно потому, что Валентен понимал силу разума, он осознавал и его пределы. Только человек, ничего не смыслящий в моторах, может рассуждать о поездке без топлива; только тот, кто ничего не знает о разуме, может говорить об умозаключениях без твердых и бесспорных основ. А здесь у него не было никакой опоры. Фламбо упустили в Гарвиче; и если он действительно был в Лондоне, то мог скрываться под любым обличьем – от высокого бродяги на Уимблдон-Коммон до статного распорядителя банкетов в отеле «Метрополь». В состоянии полной неизвестности у Валентена был свой особый взгляд и свой собственный метод.
В подобных случаях он полагался на непредвиденное. Когда он не мог идти путем разумного, он хладнокровно и методично выбирал путь неразумный. Вместо того чтобы отправляться в ожидаемые места – в банки, полицейские участки, на явки, – он систематически шел не туда; стучался в каждый пустой дом, сворачивал в каждый тупик, заходил в каждый заваленный мусором переулок, обходил каждую извилистую улочку, которая только зря уводила его с дороги. Он обосновывал этот безумный способ вполне логично. По его словам, будь у человека хоть одна зацепка, это был бы худший путь; но если зацепки нет вовсе, это лучший путь, потому что остается хотя бы шанс, что любая странность, бросившаяся в глаза преследователю, привлекла внимание и преследуемого. Где-то человек должен начать, и лучше всего – именно там, где другой предпочел бы остановиться. Что-то в этой лестнице, ведущей в заведение, что-то в тишине и причудливости ресторанчика пробудило в сыщике неожиданную романтическую нотку и заставило его нанести удар наугад. Он поднялся по ступеням и, сев за столик у окна, заказал чашку черного кофе.