"Лучший" папа

Глава 24. Ренат

Я вваливаюсь в деревню, как ураган: пыль столбом, солнце в глаза, машина икает на каждой

кочке, телефон теряет сигнал и вместо музыки начинает жужжать «бе-ме». Тимур в детском

кресле прижимает к груди плюшевого динозавра, которого мы купили по пути.

Фанат, блин.

— Папа, а это уже бабушка? — крошечный пальчик указывает на незнакомую женщину у забора,

что стоит к нам кверху попой и выдергивает траву.

— Нет, наша баба другая. Сейчас подъедем.

Дом родителей видно издалека. Конечно: самый лучший забор в посёлке, кровля дорогая, окна

блестят. Я же настоял. И вот за этим шикарнейшим забором — кролики, куры, гуси; как ни в чём

не бывало разгуливают и засирают мамин идеальный огород с геометрией в три линеечки.

Двор встречает меня запахом укропа, свежескошенной травы и воплем петуха, который явно

опоздал на свою смену часов на шесть. У входа в дом уже стоит мама. Мамочка. Вредная,

любименькая, с аккуратно уложенным пучком и губами, сжатыми так, будто держит себя в руках

из последних сил.

Ждала с самого утра, как я позвонил?

— Ренатик! — голос у неё такой, будто меня не было три года, а не три месяца. — Ты что,

худой? У тебя под глазами синяки! Это что, мода у вас в офисе? — и тут же взгляд падает на

Тимура. Она сбивается, как будто кто-то переключил канал. Наклоняет голову, глаза делаются

круглыми. — А это у нас кто такой?

— Здластвуйте, — уверенно здоровается малец.

— Мам, давай всё по порядку, — говорю, хотя самому не терпится всё ей рассказать. Сердце

стучит, ладони вспотели, но внутри — ураганище. Быстрее хочется с ними поделиться всем! — Я

не худой, а синяки — потому что не высыпаюсь. А Тимур — твой внук.

— Внук?! — верещит мама и хватается за сердце, хотя оно у неё никогда больным не было. —

Дед! Ты слышал?! Дед, ты где?!

— Мам-мам, не переживай…

— В смысле — внук?! — она мечется взглядом между мной и Тимом, резко застывает, сверлит в

сыне дыру вниманием. Долго, как будто пытается разглядеть в нём все черты по каталогу. Как

раз из-за сарая вылетает папа с вилами.

— Чё, мать, кто обидел?!

При виде меня он роняет вилы, отпинывает их ботинком в сторону и летит навстречу.

— Сыночка! Шалопай эдакий! Приехал наконец! Ты чего мать до слёз доводишь, паршивец?!

Как быстро у него меняется настроение — я не успеваю.

Он подбегает, сперва хватает маму за плечи, успокаивающе сжимает, потом разворачивается к

Тимуру и ко мне.

— Чего ты? — спрашивает маму мягче, чем обычно.

— Ты смотри, — кивает она на Тимура, — вылитый Ренатик в детстве. Один в один. Ну скажи?

Папа прищуривается, затем глаза округляются — прямо два блюдца.

— Реально один в один, — уважительно протягивает. И присаживается на корточки к уровню

Тимура. — Ты чей будешь?

— Ленатович я, — уверенно заявляет Тимур, уже без прежней растерянности. В офисе он со

всеми здоровался и отвечал, вот и выработал себе уверенность. — Тимул Ленатович.

— Ты смотри-ка! — шепчет папа, и в голосе у него что-то нежное, редкое. — Ренатик, правда

наш?

— Наш, наш, — расплываюсь в улыбке, глажу мальца по макушке. От прикосновения он смеётся. —

Всё расскажу в доме. Наша жареная картошечка на горчичном масле готова?

— Готова-готова! — радостно лепечет мамуля, хлопая в ладошки. В глазах — слёзы, улыбка

такая, что щеки сводит. — С салатиком овощным. Тимурка, давай ручку, пошли в дом.

Папа всё ещё в лёгком шоке, но плетётся рядом, бурчит себе под нос: «Вот это номер… внук…

вот это да…» Шмыгает, утирает глаз, будто пылинка залетела.

***

Мы заходим в кухню — шикарную и одновременно домашнюю: всё деревянное, на стульях вязаные

салфетки, на цветастой скатерти — букет васильков, окна распахнуты, занавески танцуют от

ветра. Здесь мама — королева.

— Садитесь, мальчики мои, садитесь. Тимур, может, молочка домашнего? Только сегодня купила

с утречка у соседей.

— Молоко! — Тим подскакивает на стуле. — Молоко буду!

— Он молочный маньяк, — рассказываю родителям, плюхаюсь за стол. Запах картошечки

поднимается тёплой волной, и я готов улететь на седьмое небо от счастья. На горчичном

масле-то!

— Точно в тебя весь, — улыбается мама, наливая молоко в толстый стеклянный стакан. — Ты

мало того, что от сиськи оторваться не мог, так ещё потом до шести лет с банкой молока

ходил.

— Не помню, — бурчу, хватая вилку. Жареная картошечка, укропчик, мммм.

— Ладно, — мама ставит перед нами хлеб и кажется всё, что найдёт в холодильнике. — Давай,

рассказывай, как так вышло. Где невестка наша? Ну, мамуля такого сладкого пирожочка, — она

заглядывает Тимуру в глаза, поправляет ему челку.

Это она точно сказала – пирожочек. Щёки вон какие отъел.

Я, наворачивая горячую картошку, рассказываю всё по порядку.

– И тест ДНК показал, что он мой, – говорю в конце, с гордостью, едва сдерживая улыбку.

– Внучок, – довольно протягивает папа и прижимает к себе сияющего Тимура, который уже выдул

целую кружку молока и облизал белые усы. – Ты смотри, мать, как сын твой подсуетился. Ты ему

ещё недавно: «Дитя пора», – а он: «Не надо, не надо», – а тут на тебе – бац! – и готово. И с

пелёнками-распашонками мучиться не надо!

В оптимизме я точно в отца. Конечно, круто. Только жаль, что я не видел, как этот карапуз

рос. Как думаю об этом – тоска наводит. Первые шаги, первые слова… Это же такой трепет!

Сейчас радость вызовет у меня только то, что он сам помоет себе попу после туалета.

– Радость-то какая! – мама сияет. – И на сколько вы к нам?

– Ты нас уже выселяешь? – хмыкаю.

Поездка вышла наполовину спонтанной. Я всё думал, когда к матери наведаться, тянул. А тут

Малинина допекла, раздраконила ещё сильнее купальником своим и грудью мягкой. Я уже скоро

взорвусь. Думал прямо в аквапарке её изнасилую.

А в деревне хорошо. Девчонок почти нет, если только местные, но мы с Тимом вряд ли с ними

пересечёмся. На днях на рыбалку сгоняем, в баньке попаримся, хотя у родителей есть

человеческая ванная. Потом покажу Тиму курочек, познакомлю с ленивым котом Степаном – тот

только и умеет, что зевать да хвостом лениво шевелить.

– Да ты что! – оживляется мама, вскакивает и уже роется в шкафчике, звеня банками. – Мне же