Тарский горячий твой

33. Иван

К Юлиному присутствию я привыкал тяжело.

Сначала она меня раздражала. Своей манерой всё трогать, переставлять, комментировать. Своими дурацкими названиями для обычной еды. Своим «доброе утро, Иван Петрович», от которого у меня внутри что-то дёргалось, но я убеждал себя, что это просто непривычка.

Потом утомляла. Своей вечной энергией, своим смехом на кухне, своими разговорами с медведем, как с человеком. Я думал: ну когда она уже угомонится? Когда перестанет мельтешить перед глазами и тараторить? Когда даст мне спокойно пожить в моём собственном доме?

Потом я начал замечать, что в доме стало слишком много её. Не вещей — нет, вещей у неё почти не было. А её самой. В голосе, который звучал даже тогда, когда она молчала. В кухне, которая перестала быть просто помещением для готовки и стала чем-то тёплым, живым, родным. В запахе кофе по утрам, который она варила так, как никто до неё. В дурацких свечах, которые она везде понаставила, и я, ворчун старый, сначала их убирал, а потом перестал, потому что без них камин выглядел сиротливо. В пледе на диване, который валялся как попало, потому что она им укрывалась, когда смотрела телевизор.

А потом она ушла.

И оказалось, что к её отсутствию я привыкнуть вообще не могу.

Я просыпался утром, вспоминал, что Юли нет, и мне хотелось сдохнуть.

На кухне было тихо. Пустая столешница. Холодная плита. Молчащий чайник.

И от этой тишины хотелось материться. Громко, со вкусом, с чувством. Орать так, чтобы стены дрожали. Чтобы дом понял, что я тоже это чувствую, эту дыру, которую никто не закроет.

Но злиться нормально не получалось. Потому что злость — это хоть что-то. Это энергия. Это сила. А тут было другое. Ломка. Самая настоящая, мерзкая, взрослая ломка по человеку, которого ты ещё неделю назад пытался отодвинуть от себя подальше. Держал дистанцию. Охлаждал. Говорил себе: она просто работница, просто помощница, не смей, не лезь, не втягивай.

А теперь чувствовал себя так, будто из меня вынули часть души.

С зарплатой Юли я тянул два дня.

Не потому, что жадный и не потому, что забыл. Просто не мог решить, как это сделать, чтобы не выглядеть полным козлом. Хотя, честно говоря, я и так уже выглядел. Ещё как.

Привезти самому? Ага, конечно. Чтобы она посмотрела на меня своими зелёными глазами — спокойно, без злости, без ненависти, — и швырнула мне деньги обратно в харю. Или, что хуже, молча взяла и закрыла дверь перед носом.

Просто закрыла. И всё. Точка. Финал.

Я этого не выдержу. У меня гордости, конечно, поменьше, чем у неё, но на такое меня не хватит.

Поэтому я пошёл по пути труса. По пути, который ненавижу в других. Но для себя любимого сделал исключение.

Через Татьяну Сергеевну.

Она пришла с документами, как обычно, села в кабинете, открыла папку, поправила очки.

Я молча достал конверт из ящика стола. Положил перед ней. Потом подарочную коробку рядом.

Татьяна Сергеевна посмотрела на одно, на другое. Потом на меня.

— Что это?

— Зарплата Юли. За отработанное время. И… подарок.

— Подарок? — брови у неё поползли вверх.

— От завода. Коньки, как она хотела, — сказал я, чувствуя себя последним идиотом.

Она сняла очки, протёрла их подолом кофты, надела обратно.

— А чего сами не отдадите?

— Некогда мне.

Она открыла коробку, заглянула внутрь. Коньки лежали на белой бумаге, блестели новыми лезвиями.

— Красивые, — похвалила их Татьяна Сергеевна. — Надеюсь, мне завод премию деньгами выдаст? Или вы, Иван Петрович, всех коньками премировать решили?

— Только избранных, — успокоил я бухгалтера.

Татьяна Сергеевна кивнула. Взяла конверт, взяла коробку. Когда она ушла, я ещё долго сидел и смотрел на пустое место на столе, где стояла коробка. Как школьник, честное слово. Не мужик под сорок, который заводом управляет, десятками людей, миллионными контрактами. А пацан, который боится, что девочка не примет подарок.

Что эти бабы со мной сделали?

И ведь дело не в коньках. Дело в том, что я вообще не знал, есть ли у меня теперь право что-то дарить Юле.

Яша тоже не знал, как без неё жить, вот это было особенно издевательски.

Я и раньше подозревал, что у медведя характер лучше, чем у половины людей вокруг меня. Он не врёт, не притворяется, не строит из себя того, кем не является. Если Яша кого-то невзлюбил — это навсегда. Если полюбил — тоже.

Теперь он перестал нормально есть.

Сначала я решил — капризничает. Медведи вообще существа с характером. Потом подумал — может, приболел. Позвал ветеринара, хорошего, из Омска. Тот приехал, посмотрел, пощупал, послушал. Сказал:

— Да всё с ним нормально. Здоров, как… ну, как медведь. Он тоскует.

— Кто? Медведь?

— А ты думал, они железные? — ветеринар посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, а дышит ли рыба под водой. — У них тоже душа есть. И память. И привязанность.

Я стоял у вольера, смотрел, как Яша нюхает миску, поворачивается ко мне, снова нюхает и отворачивается. Он искал её. Ту, которая смеялась, разговаривала с ним, чесала за ухом и называла «толстым».

Он искал её.

— Жри давай, — сказал я Яше, подсунув миску ближе.

Он лизнул мою руку. Шершавым, тёплым языком. Но есть всё равно не стал.

— Ну и дурак.

Он посмотрел на меня так, будто хотел ответить: на себя посмотри. Вполне возможно, что именно это он и имел в виду.

С Ирой было… сложно.

Нет, не в том смысле, что она устраивала сцены или ревела по углам. Наоборот. Она после Юлиного ухода как будто даже расслабилась. Стала мягче, спокойнее. Как будто почувствовала себя хозяйкой дома.

Вот только на деле не срасталось.

Она пару раз пыталась готовить. Я честно пытался это есть.

Первый раз это была рыба. Какая-то очень нежная, по её словам, с белым соусом и зеленью. На деле она разваливалась под вилкой и пахла так, будто умерла два раза.

— Ну как? — спросила Ирина, когда я проглотил первый кусок.

— Нормально, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Она улыбнулась. Облегчённо. Довольно.

А я вдруг вспомнил Юлю. Её голос, когда она ставила передо мной тарелку:

— Сегодня у нас домашние медальоны в деревенском стиле, — так она называла котлеты. Или: — Это не суп. Это сибирская версия гастрономического оптимизма. Попробуйте, не пожалеете.

Чушь несусветная. Полная, откровенная чушь. Но я бы сейчас многое отдал, чтобы снова услышать эту чушь. Чтобы она стояла у плиты, напевала что-то под нос, а на плите шипела сковорода, и дом пах домом.