Тарский горячий твой

25. Иван

И вот в этот самый момент на кухню вошла Юля.

— Иван Петрович, у вас телефон звонит, — сказала она и только потом увидела нас. Или сделала вид, что только сейчас увидела.

Момент разлетелся вдребезги, как стекло, как лёд под ногами.

Ирина медленно откинулась на спинку стула. Улыбнулась. Спокойно. Красиво. Но я видел, как у неё потяжелел взгляд. Как сжались пальцы на бокале.

— Спасибо, Юля, — сказал я.

— Пожалуйста.

Она вышла так же тихо, как вошла. Босиком. Я заметил. Опять босиком. Ступает бесшумно, но я всегда слышу. Почему-то всегда слышу.

Я посмотрел ей вслед. На секунду. Не дольше.

Ирина этот взгляд не пропустила. Конечно, не пропустила.

— Какая заботливая у тебя помощница, — сказала она.

— Она просто сказала про телефон.

— Ну да.

Она взяла бокал, отпила вино и больше к поцелую не возвращалась. Разговор свернулся сам собой, потёк по руслу «как дела на заводе».

А я впервые совершенно ясно понял: Юля теперь для неё — не просто прислуга и не просто раздражающий фактор.

Помеха.

Наутро началась уже открытая травля. Не в лоб. Ирина была слишком умной для грубости. Слишком хорошо воспитана. Слишком хорошо знала, как добиваться своего, не пачкая рук. Она действовала тоньше, осторожнее, но я видел каждую царапину, которую она оставляла на Юлиной коже. Каждый укол. Каждый укус.

— Юля, а у тебя всегда такие простые блюда? — спросила она за завтраком, ковыряя вилкой омлет. В голосе лёгкое удивление, почти сочувствие. — Я понимаю, конечно, провинция, продукты не те, но можно же было что-то поинтереснее придумать?

— Вы едите всегда с аппетитом, не вижу смысла что-то менять, — спокойно ответила Юля. Она стояла у раковины, вытирала руки, не оборачивалась.

— Просто я привыкла к другому уровню. В Москве завтраки — это искусство. А здесь… ну, выживают как могут.

— Тогда вам, наверное, здесь тяжело, — так же спокойно ответила Юля.

Я едва не поперхнулся кофе. Сжал зубы, чтобы не рассмеяться.

Ирина посмотрела на неё, потом на меня. Улыбнулась. Та самая улыбка, которая не доходит до глаз.

— Тара вообще… очень специфическое место, — сказала она. — Тихо. Пусто. Скучновато. Я не понимаю, как здесь можно жить.

— Так вся Россия живёт, Ира, — сказал я жёстче, чем собирался. Голос прозвучал резко, металлически. — За пределами МКАДа.

— Я не спорю, Вань, — мягко отозвалась она, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой грубости. — Просто не моё.

И вот это «не моё» почему-то зацепило. Вцепилось в рёбра и не отпускало.

Потому что Тара — моё. Дом — мой. Завод — мой. Жизнь — моя. Я всё это построил сам, из ничего, из долгов, из страхов, из ночей без сна. А она приехала, посмотрела и сказала: «не моё».

А Юля в этой жизни почему-то смотрелась естественнее, чем Ирина, которую я, по идее, столько лет сюда мысленно приводил. Строил планы. Отводил место. Думал: вот она войдёт, и дом станет настоящим домом. А она вошла, и дом стал меньше, теснее, беднее, холоднее.

Так мне хотелось ответить Ирине: "Пиздуй-ка ты домой, милая!"

Но разве я мог? Я же мужчина, джентльмен, хозяин дома. Я сам её в гости пригласил на все новогодние праздники.

Что я, дикарь какой-то? Грубиян?

Дальше было только хуже.

Ирине не нравилась еда. Не нравился город. Не нравилось, что в доме жарко. Не нравилось, что полы скрипят в коридоре второго этажа. Не нравилось даже то, что снег во дворе «лежит как-то дико, безо всякой эстетики».

— Вань, а нельзя его убрать? — спросила она, глядя в окно. — Ну, хотя бы перед крыльцом? Чтобы было аккуратно.

— Я уже и так убрал. Чищу каждый день, да не по одному разу. Просто снег идёт каждый день.

— Ужас, — вздохнула она. — Как вы здесь живёте?

А потом она увидела Яшу и чуть не завизжала.

— Это что?!

Мы как раз вышли на задний двор. Яша возился в вольере, фыркал, ткнулся носом в решётку, ожидая, когда ему насыплют корм. Он был в хорошем настроении — ворочался, переваливался с боку на бок, как огромный лохматый шар.

— Это Яша, — сказал я.

— Медведь? У тебя во дворе медведь?

— Почти, — хмыкнула Юля. Она вышла за нами, в старой куртке, в шапке, съехавшей набок, и с миской в руках. — Он ещё медвежонок.

Ирина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Лицо её побелело.

— Ваня, это ненормально. Дикое животное. Оно может напасть.

— Яша ручной, — ответил я. — Он никого не тронет. Тем более, что я содержу его в клетке.

— Это же зверь! Он может убить! Его шкура прекрасно бы смотрелась возле моей кровати.

Угрюмый гавкнул на неё осуждающе и ушёл прочь от греха подальше, пока на его шкуру тоже не позарились.

Пока я пребывал в ахуе, Юля спокойно подошла к вольеру, сунула миску в специальное отверстие, Яша тут же высунул морду, ткнулся носом в её ладонь, фыркнул довольно.

— Привет, толстый, — сказала она. — Голодный? Конечно, голодный.

Она запустила руку в миску, достала кусок, протянула Яше прямо в пасть. Он взял аккуратно, почти нежно, огромными губами, и тут же потянулся за следующим.

— Не жадничай, — ворчала она. — Всё твоё, никто не отнимет.

Яша тёрся о её рукав, фыркал, лез мордой в ладонь, требовал добавки. Она смеялась, отталкивала его, ворчала, как на большого глупого пса:

— Ну не лезь ты так, обжора. Ах, ты… засранец бессовестный.

Ирина стояла в стороне, поджав губы, и выглядела рядом с ними абсолютно чужой.

Это было так заметно, так очевидно, что мне самому стало не по себе. Контраст бил по глазам, резал, как ножом.

Одна женщина в дорогом пальто, красивая, холодная, отступившая от медведя, как от грязи. Которая смотрит на мою жизнь и не видит в ней ничего, кроме скуки и дикости.

Другая в обычной куртке, в шапке набекрень, с миской в руках, спокойная, живая, своя. Которая смеётся над медведем и называет его обжорой. Которая не боится ни зверя, ни холода, ни меня.

— Ты ей доверяешь? — спросила Ирина тихо, когда мы возвращались в дом.

— Кому?

— Юле.

— Да.

— Зря.

Я остановился.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Не знаю. У меня от неё странное ощущение. Слишком уверенная. Слишком быстро освоилась. Такие девушки обычно не просто так оказываются в чужих домах.

— Она приехала к тёте. В гости. Я предложил работу.

— И она согласилась? Сразу?

— Да.

— И ты не видишь в этом ничего странного?

Я посмотрел на неё долго. Внимательно.

— А что ты видишь?

Она улыбнулась.