Страница 31 из 56
Глава 16. Семейная система, или Чужой среди своих
Мы вернулись на поляну днем. Декабрьское солнце, низкое и блеклое, висело над лесом, как старая лампочка в подъезде — вроде светит, а толку никакого. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, пожухлая трава хрустела под ногами, и где-то вдалеке каркала ворона — одна, хриплая, будто простуженная.
Без ночной тьмы и мигалок оперативных машин поляна выглядела почти невинно. Старый пень, поросший мхом. Круг из камней — давно остывшее кострище. Несколько бревен-скамеек. И тишина. Густая, вязкая тишина, которая бывает только в зимнем лесу.
Воронов стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на пень с таким выражением, будто тот был лично виноват во всех смертных грехах.
— Вот тут он стоял, — сказал он, кивнув на пятачок у пня. — И убивал. Там же, где играл мальчик. Там же, где оставлял розы. — Он обвел взглядом поляну. — Теперь предположим, что я его не спугнул. Он сделал свое дело. У него уже есть место, где он закапывал всех своих предыдущих жертв. Скорее всего, он пошел бы туда же вместе с телом. Это буквально метров пятнадцать-двадцать, если не ошибаюсь. Плюс-минус десять метров. И где-то тут лопата.
— В овраг? — спросила я.
— В овраг. Тела же в овраге нашли. Значит, он нес их туда.
— Лопата должна быть где-то между поляной и оврагом. Спрятана. В кустах, под корнями, в дупле. Чтобы не таскать каждый раз с собой, но чтобы всегда была под рукой.
— Вот и я о том же. — Он огляделся и вдруг хмыкнул с той самой циничной интонацией, которая означала, что он сейчас скажет что-то неполиткорректное. — Чертова семейка социопатов.
Я замерла. Что-то в его словах зацепилось за край сознания и повисло там, дрожа, как натянутая струна.
— Что ты сказал?
— Социопаты, — повторил он, не заметив моего тона. — Отец, сын, мать. Они все трое нездоровы. Я тебе говорил: Лев — хищник, Саша — маленький Тодд Банди, Тая — спящая красавица с синдромом стокгольмской жертвы. Они все...
— Не здоровы, — прошептала я.
— Тань?
— Помолчи. Я думаю.
Он замолчал. И правильно сделал. Потому что в моей голове что-то щелкнуло. Что-то, что крутилось там уже несколько дней, не находя выхода, и вдруг — встало на место.
Мы рассматривали их по отдельности, так? Лев. Тая. Саша. Каждый из них был для нас отдельным объектом анализа. Мы строили версии вокруг каждого: убийца хочет Таю, убийца хочет наказать Льва, убийца использует Сашу. Но они — не отдельно. Они — семья. Система. Три человека, связанных друг с другом настолько тесно, что их невозможно рассматривать поодиночке.
— Все три наши теории были рядом, — сказала я, и голос мой звучал странно, будто со стороны. — Но не о том. Он не хочет убивать их. Он не хочет наказывать Льва. И он не влюблен в Таю. Он хочет... быть ими. С ними. Частью их.
Воронов нахмурился.
— Не понял.
— Смотри. — Я начала расхаживать по поляне, пытаясь ухватить мысль, пока она не ускользнула. — Что ты первое подумал, когда увидел Льва?
— Что он убийца.
— Да. Потому что он похож на убийцу. Он харизматичный, наглый, хищный. Он манипулирует. Он играет с людьми. У него нет страха. Это классический психопатический профиль. А Саша?
— Маленький гений без эмоций.
— А Тая?
— Женщина, которая построила золотую клетку и считает это любовью.
— Именно. — Я остановилась и посмотрела на него. — Они все трое производят впечатление... нездоровых. Не больных в клиническом смысле, но странных. Других. Живущих по каким-то своим правилам. И что, если наш убийца — такой же?
Воронов молчал. Его глаза сузились — он переваривал.
— Он социопат, — продолжала я. — Как Лев. Возможно, с детства. Возможно, он всегда знал, что он другой. Что он не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Что у него внутри — темнота. А потом он увидел их. Семью Полянских.
— Как? — спросил Воронов. — Как он мог их увидеть?
— Не знаю. Может, случайно. Может, он работал у них. Может, он был соседом. Может, он увидел дом с дороги, а потом начал наблюдать. Неважно как. Важно, что он увидел. Он увидел Льва — человека, похожего на него самого. Увидел Сашу — ребенка, который не боится мертвецов. Увидел Таю — женщину, которая любит хищника и не считает это ненормальным. И он подумал: «Вот. Наконец-то. Кто-то, кто на меня похож. Кто-то, кто поймет. Кто-то, с кем я могу быть собой».
— И он решил стать частью их семьи, — медленно произнес Воронов.
— Да. Но он не мог войти в дом — камеры, охрана, Лев, который сразу бы его вычислил. Поэтому он нашел другой способ. Он вплел себя в их жизнь незаметно. Через лес. Через поляну. Через розы. Через убийства.
— Убийства? Как убийства делают его частью семьи?
— Потому что он считает их такими же, как он. Он думает: «Если Лев — хищник, значит, он оценит мои охотничьи трофеи». Он думает: «Если Саша не боится мертвых, значит, он не испугается моих игр». Он думает: «Если Тая любит зверя, значит, она поймет и мой способ любви». Он убивает рядом с их домом, чтобы разделить с ними свой мир. Он оставляет розы — цветы цвета ее волос — чтобы подарить ей красоту. Он смотрит на окна спальни, потому что хочет быть рядом. Не вместо них. С ними. Как часть их системы.
Воронов медленно опустился на одно из бревен, глядя в землю.
— То есть ты хочешь сказать, что наш убийца — это такой... фанат Полянских? Группи?
— Это не фанатизм. Это идентификация. Он увидел в них себя. И решил, что они — его настоящая семья. Не та, в которой он вырос. Не та, которая его не понимала. А эта. Странная. Хищная. Нездоровая. Его семья.
— Но они даже не знают о его существовании.
— Не знали, но взаимодействовали с ним. Саша знал — он находил розы и думал, что это подарок. Тая знала — она получала цветы. Лев узнал вчера. Он вписал себя в их жизнь так тонко, что они не замечали этого целый год. И если бы Саша случайно не нашел тело, мы бы вообще о нем не узнали. Он бы продолжал убивать, продолжать оставлять розы, продолжал смотреть в их окна. И никто бы не понял.
— Потому что он убивал проституток, — прошептал Воронов. — Не их.
— Именно. Ему не нужна была Тая. Ему не нужна была месть Льву. Ему нужно было разделить с ними свою природу. Сделать их свидетелями своих деяний. Сделать их частью своего мира. Подарить им смерть — как другие дарят цветы.
— И когда Саша брал его розы... — начал Воронов.