Страница 29 из 56
Глава 15. Лопата в лесу, или Анатомия безумного ритуала
Утро встретило нас запахом свежесваренного кофе и отвратительным декабрьским солнцем, которое нагло лезло в окна офиса, будто издеваясь: «Вы тут трупы считаете, а я свечю, и мне плевать». Я пришла первой — или мне так показалось, пока я не обнаружила Воронова, уже сидящего за компьютером с двумя стаканчиками кофе и абсолютно безумным выражением лица.
— Ты вообще домой уходил? — спросила я, снимая пальто.
— Уходил. Вернулся. — Он протянул мне стаканчик, не отрывая глаз от монитора. — Смотри.
Я придвинула стул и села рядом. На экране застыл кадр с камеры у шлагбаума коттеджного поселка: такси, белая «Шкода» с шашечками, номер виден, время — час двадцать три ночи. На заднем сиденье — женский силуэт.
— Восьмая жертва, — прокомментировал Воронов, щелкая мышкой. — Приехала на такси. Вышла у дома Полянских. Смотри: она останавливает машину не прямо у ворот, а метрах в пятидесяти, у соседнего участка. Так, чтобы ни такси, ни она сама на камерах дома не засветилась. Умная девочка. Конспирация.
— Но камеры у шлагбаума такси фиксируют, — заметила я.
— Да. А дальше она идет пешком. Обходит дом по дуге, аккуратно минуя сектор обзора. Я проверил все тридцать пять камер Полянских за эту ночь — она не попала ни на одну. А потом — выходит на тропинку, и все. Дальше только лес.
— А убийца?
— А его вообще нигде нет. — Воронов в отчаянии откинулся на спинку стула. — Я проверил прошлых девушек — тех, по которым у нас есть данные о перемещениях. Та же история. Доезжали сами, выходили у дома, шли в лес. Одни, Тань. Сами. В лес. Ночью. — Он сделал глоток кофе и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мыслей. — Господи, где мозг?
— Ты это уже говорил.
— И скажу еще сто раз! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ну скинули тебе адрес дома — так иди ты в дом! Зачем идти в лес?! Там темно, холодно, страшно! Там маньяки водятся, мать твою! Это же базовая логика! Зовут на дом — иду в дом. Зовут в лес — шлю нахрен!
— А если он представлялся Полянским? — я отхлебнула кофе и задумалась. — Говорил: «Я Лев, у меня жена и сын, дома не можем, у нас камеры везде, давай на поляне, там уютно, там костер, там вино». Девушка приезжает, видит богатый дом, думает: «Ну да, логично, у богатых свои причуды». Идет по тропинке, думая, что контролирует ситуацию. А на поляне ее уже ждут.
— И он ее вырубает, — подхватил Воронов. — Прием с сонной артерией. Она даже пикнуть не успевает.
— А потом душит. Смотрит на окна. И закапывает тело в яму к предыдущим.
— Закапывает... — Воронов замер, а потом резко подался вперед. — Стоп. Закапывает. Чем?
— Лопатой, — ответила я очевидное.
— И где он ее берет? Он же не таскает с собой лопату через весь лес каждую ночь. Она должна где-то лежать. Где-то рядом с поляной. Спрятанная среди деревьев, чтобы всегда была под рукой. Он пришел, взял лопату, убил, закопал, положил лопату обратно, ушел. И если у него было желание — подошел на границу видимости к дому Полянских, подразнить камеры, показать нам силуэт. А потом — ушел через лес.
— Через лес, — повторила я, вспоминая слова Саши. — Мальчик сказал: «Я удивился, что он ушел вглубь леса. Там долго идти до дороги, заблудиться можно». Значит, он входит там, где камер нет, и уходит там же. Он знает лес.
— У него был год, чтобы изучить, — Воронов пожал плечами. — Может, больше, если он сначала просто следил, а убивать начал позже.
— Точно. — Я вдруг выпрямилась. — Камеры у Полянских стоят четыре года. С того самого взлома, о котором рассказывала Тая. Мы смотрели записи только за последний год — тот период, когда произошли убийства. Но что, если он появился раньше?
— Хочешь поднять архивы за все четыре года?
— Хочу. Чтобы понять, когда он впервые появился на пороге их дома. Не убивать начал, а именно появился. Может, в первые свои приходы он сделал ошибку. Засветился. Не знал расположения камер, попал в объектив, хоть мельком. Или хотя бы поймем хронологию: с каких пор он стал следить за домом. Может, Полянские вспомнят, что было в то время. Может, с кем-то ссорились, кого-то уволили, кому-то перешли дорогу.
— Это не про любовь, — сказал Воронов, и его голос прозвучал почти мрачно. — Точно не про любовь. И не про секс.
— И не про ненависть, — добавила я, и почувствовала, как в голове начинает складываться новая, еще более пугающая картина. — Помнишь, у нас были три версии? Сексуальная одержимость Таей, желание причинить боль Льву и чистая ненависть к Тае. Третья отпадает.
— Почему?
— Подумай сам. Если бы он просто ненавидел Таю, он бы пытался убить именно ее. Или угрожал бы ей в открытую. Или подбросил бы тело прямо к порогу, чтобы она увидела. Но он убивает других женщин — проституток, никак не связанных с Полянскими. Он прячет тела. Он играет в какую-то сложную игру с розами и камерами. Это другое. Когда ненавидишь одного человека, ты не убиваешь не связанных с ним людей. Это противоречит логике.
— А сексуальная одержимость отпадает, потому что нет следов насилия, — продолжил Воронов.
— Именно. Он их не насилует. Он к ним почти не прикасается. Они для него — не объекты желания. Они — инструмент. Символ. Пешки.
— Тогда что остается? Вторая версия? Желание причинить боль Льву?
— Возможно. Но и она не идеальна. Смотри: если он хочет сделать больно Льву, зачем такие сложности? Можно просто убить Таю. Или Сашу. Он мог убить Сашу, Серёж. Ты это понимаешь? — Я повернулась к нему, и в моем голосе зазвенело что-то, чего я сама не ожидала. — Кучу раз. Мальчик играет на поляне один. Убийца оставляет ему розы. Возможно, наблюдает, как тот играет. Но он его не трогает. Он включает ребенка в свою игру — использует как курьера, чтобы передавать цветы матери. Но не причиняет ему вреда. Почему?
— Потому что Саша — часть ритуала, — медленно произнес Воронов. — Не жертва. Часть игры.
— Какой игры?
— Не знаю. — Он потер виски. — У меня мозг плавится. Давай подведем итог. Что мы имеем?
Я встала и подошла к доске, на которой мы рисовали схемы.