Крысиный яд с лимоном: Волчья стая

Глава 7. Тот, кто стоит за кадром, или Слепые зоны идеальной системы

Офис встретил нас привычным запахом пыли и остывшего кофе. Я скинула пальто на стул, включила свой ноутбук и уставилась в стену, где Воронов предусмотрительно развесил распечатки — фотографии жертв, карту местности, схему дома Полянских с отметками всех тридцати пяти камер. Это была наша «стена безумия», как называл ее Серёга. Стена, на которой факты складывались в узор, похожий на бред сумасшедшего.

Я сидела и думала. Что-то не давало мне покоя с самого первого дня, какая-то заноза в мозгу, которую я не могла вытащить.

— Серёж, — сказала я, не отрывая взгляда от карты, — давай рассуждать логически.

— Валяй. — Он уже сидел за своим компьютером, что-то выщелкивая мышкой.

— Если это не они — не Лев и не Тая, — то почему убийца выбрал место рядом с их домом? Это же идиотизм. Свалка трупов в ста метрах от жилого дома — это либо наглость, граничащая с безумием, либо послание. Либо желание подставить.

— Либо удобство, — буркнул Серёга, не отрываясь от экрана. — Убил, вынес в ближайший овраг, присыпал листвой. Лень — двигатель прогресса.

— Лень? Семь раз? В течение года? И ни разу не попался? Нет, тут что-то другое.

Я встала и подошла к карте. Вот дом Полянских — уютный кирпичный коттедж. Вот забор. Вот лес. Вот овраг, где нашли тела. Сто метров. Всего сто метров от детской спальни, от кухни, от качелей.

— И второй вопрос, — продолжала я. — Если они виновны — Лев, или Тая, или оба вместе, — то почему они позволили сыну играть в том лесу? Почему не запретили? Почему не поставили забор дальше? Почему не засадили овраг колючей проволокой? Они же не идиоты. Если ты прячешь трупы у себя за домом, ты не пускаешь ребенка гулять в ту сторону. Ты ставишь забор. Ты придумываешь страшную сказку про злого волка, который живет в овраге. Ты делаешь хоть что-то.

— Может, они и делали? — Воронов наконец оторвался от монитора и повернулся ко мне. — Может, Саша просто ослушался? Дети такие. Скажешь «нельзя» — они обязательно полезут.

— И поэтому он так спокоен? — я покачала головой. — Ты видел шестилетнего ребенка, который нашел человеческую руку, а потом — целое захоронение, и рассуждает об этом как о пазле? Как о задачке из учебника?

— Он увлекается детективами, — пожал плечами Воронов, но голос его звучал неуверенно. — Тая говорила, он читает. Много читает. Может, психика включила защитную реакцию? Тела для него — не живые когда-то люди, а... интересное приключение? Загадка? Квест?

— Это возможно, — признала я. — Детская психика действительно способна на такую диссоциацию. Смерть как абстракция. Особенно если ребенок не видел самих убийств, а только результат. Но здесь что-то глубже, Серёж. Ты сам говорил — он ведет себя как маленький криминалист. Не как испуганный мальчик, который прячется за маму. А как человек, который... ждал этого. Или был готов.

— К чему ты клонишь?

— Я не знаю, — честно призналась я. — Но мальчик — ключ. Либо он знает больше, чем говорит. Либо он часть чего-то, чего мы пока не понимаем. Либо и то, и другое.

Воронов кивнул и снова уткнулся в компьютер. Я видела, как он открывает какие-то папки, сверяет даты, щелкает мышкой. Я вернулась к своим записям, пытаясь систематизировать то, что мы знали. Жертвы — семь проституток. Никаких связей между ними, кроме профессии и места обнаружения тел. Никаких свидетелей. Никаких улик. Никакого...

— Тань.

Голос Серёги изменился. Он больше не был уставшим или задумчивым. Он был острым. Таким голосом он говорил только тогда, когда нащупывал что-то важное.

— Что? — я подошла к нему.

— Даты убийств. Дай еще раз.

Я взяла со стола распечатку и протянула ему.

— Зачем?

— Мы будем смотреть не дом, — сказал он, и в его глазах загорелся тот самый охотничий азарт, который я так хорошо знала. — Мы будем смотреть, что происходило снаружи дома.

— Серёж, трупы дальше от дома. Та территория не просматривается камерами. Мы это уже выяснили.

— Да, — он кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Территория оврага не просматривается. Но если убийцу тянуло сюда... из-за семьи Полянских... если брать за основу версию, что это кто-то посторонний, а не Лев...

— То он мог подходить к дому ближе, чем нужно, — закончила я за него, и меня осенило. — Он мог наблюдать. Мог следить. Мог подходить к забору, к камерам, к окнам. И тогда...

— И тогда, — Воронов хлопнул ладонью по столу, — камеры могли его засечь.

Мы переглянулись. Идея была безумной — но именно безумные идеи часто оказывались верными.

— Давай, — я придвинула стул и села рядом с ним. — Отматываем на ночь первого убийства. Смотрим все внешние камеры. Все тридцать пять. Может быть, не только их. Может, у соседей? Вдоль дороги? На въезде в поселок?

— Соседей опрашивали, — буркнул Воронов. — Никто ничего не видел. Но у меня есть доступ к камерам на шлагбауме при въезде в коттеджный поселок. И к дорожным камерам на трассе за последний год. Я уже запросил.

— Когда?!

— Сегодня утром. Пока ты красила ресницы.

— Я не крашу ресницы.

— А, ну значит, пока ты наносила на лицо штукатурку. Или чем вы там, психиатры, занимаетесь по утрам.

— Воронов, заткнись и открывай записи.

Он усмехнулся и начал загружать файлы. Четыре часа. Четыре гребаных часа мы сидели перед мониторами, просматривая ночные записи с камер, расставленных по периметру дома Полянских. Двор. Забор. Ворота. Задняя стенка гаража. Дорожка к лесу. Качели. Турник. Розовые кусты — сейчас голые, на ночных записях похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Первая жертва — ничего. Вторая — ничего. Третья — мелькнула тень, но это оказался олень. Четвертая — снова ничего.

Я уже начала думать, что идея провальная, когда Воронов вдруг замер.

— Стоп.

— Что?

— Отматываю, — он щелкнул мышкой, и картинка на экране дернулась назад. — Вот. Смотри.

На экране был вид на задний двор. Кусты роз. Дорожка к лесу. Ночь. Третье октября, 02:47 ночи — за четыре дня до того, как убили шестую жертву. Камера писала в инфракрасном режиме — все было черно-белым, зернистым, но вполне различимым.

И там, на границе света от прожектора и темноты леса, стояла фигура.

— Блядь, — выдохнула я.

Человек. Высокий, худой, в темной одежде. Он стоял неподвижно, лицо скрыто капюшоном. Он смотрел на дом. Не на овраг. Не на дорогу. На дом. На окна. На то, что происходило внутри.

— Сколько он там стоит? — прошептала я.