Страница 12 из 56
Она закрыла лицо ладонями. На секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала. Она отняла руки от лица — и оказалось, что она смеется. Тихо, нервно, почти истерически.
— Господи, — выдохнула она. — Этого не должно было случиться. Никто не должен был это видеть. Мы... это... это же личное! Это наше!
— Тая, — я встала и сделала шаг к ней, но она выставила руку вперед, останавливая меня.
— Нет, погодите. Дайте мне... — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Вы, наверное, думаете, что мы извращенцы. Или что он заставляет меня. Или... я не знаю, что вы там себе напридумывали, вы же психиатр.
— Я психиатр, — согласилась я. — И я не думаю ничего такого. Я просто хочу понять.
— Понять что? — она подняла на меня глаза, и в них блестели слезы. — Почему у нас камеры в спальне? Это был мой выбор. Мой, понимаете? Не его.
Я замерла. Воронов рядом со мной, кажется, перестал дышать.
— Ваш? — переспросила я.
— Мой, — она вытерла слезы рукавом свитера. — После того взлома я... я боялась. Очень. Я не могла спать. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Что кто-то войдет, пока мы спим. Лев предлагал охрану, предлагал сигнализацию, предлагал все что угодно. А я хотела камеры. Везде. Чтобы видеть, что происходит в доме. Чтобы если что-то случится... чтобы было видно. — Она всхлипнула. — Это глупо, да? Паранойя?
— Это не паранойя, — мягко сказала я. — Это травма. Вы пережили вторжение в ваш дом. Ваше личное пространство было нарушено. Желание контролировать его после этого — абсолютно нормально.
— Вы правда так думаете? — она посмотрела на меня с надеждой.
— Я правда так думаю.
— А камеры в спальне? — она снова покраснела. — Это... это просто так вышло. В проекте было тридцать пять точек. Мы обошли весь дом с установщиками. В спальне оставалось два свободных места по плану. Я сказала — ставьте. Лев тогда пошутил... он всегда шутит... он сказал: «Теперь ты будешь звездой собственного реалити-шоу, радость моя». А я ответила: «Ты тоже». И мы... мы забыли о них. Серьезно. Мы просто забыли. Они работают, пишут, но мы о них не думаем.
— Забыли, — повторил Воронов скептически. — О двух камерах в спальне.
— У нас тридцать пять камер, следователь, — она впервые посмотрела на него прямо. — Вы правда думаете, что мы помним о каждой? Они просто есть. Как лампочки. Как выключатели. Часть интерьера.
Я переглянулась с Серёгой. В его глазах читалось сомнение, но моя профессиональная чуйка говорила: она не врет. Или врет, но очень, очень хорошо. Или говорит правду, которая звучит как ложь, потому что правда часто бывает абсурдной.
— Тая, — я решила зайти с другой стороны, — почему вы почти не выходите из дома?
Она удивленно подняла брови.
— Я выхожу.
— Редко. Очень редко. Соседи вас почти не видят. В город вы не ездите. Даже за продуктами — доставка.
Она помолчала. Потом пожала плечами — жест получился каким-то обреченным.
— Мне некуда идти.
— В смысле?
— В смысле, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, — мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.
— Розы мертвы, — заметил Воронов.
— Сейчас — да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.
Она улыбнулась — и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной. Слишком... отстраненной.
— Доктор Абрикосова, — она вдруг обратилась прямо ко мне, игнорируя Воронова. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что я жертва. Что мой муж — монстр, а я — его пленница, которая построила систему камер, чтобы защититься. Или что я его сообщница и все знаю о трупах. Да?
Я молчала. Она попала в точку.
— Это не так, — сказала она тихо. — Я не жертва. И не сообщница. Я просто женщина, которая любит своего мужа. И верит в его невиновность. И сделает все, чтобы доказать это.
— Все? — переспросила я.
— Все, — повторила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала раньше. Та сталь, которая не вязалась с ее кукольной внешностью и тихим голосом. Сталь, которая говорила: эта женщина не сломается. Ни под давлением. Ни под угрозами. Ни под чем.
Я закрыла блокнот.
— Спасибо, Тая. На сегодня достаточно.
— Вы мне верите?
— Я вам... — я помедлила, подбирая слово, —... я вас слушаю. Это моя работа. Слушать. А верить — это не моя компетенция.
Она кивнула, будто мой ответ ее устроил. Проводила нас до двери. И когда мы уже выходили, вдруг сказала — тихо, почти шепотом:
— Знаете, что самое страшное во всей этой истории?
— Что? — я обернулась.
— Что я действительно не знаю, кто убил этих женщин. Но я знаю, что каждая из них чья-то дочь. Чья-то сестра. Может быть, чья-то мать. И тот, кто это сделал, — он все еще там. — Она кивнула в сторону леса. — Он ходит где-то там. Дышит тем же воздухом, что и мы. И я не знаю, кто он. И от этого мне страшно. По-настоящему страшно.
Она закрыла дверь. Мы с Вороновым стояли на крыльце, глядя друг на друга.
— Ну? — спросил он. — Что думаешь?
— Думаю, — медленно произнесла я, — что она либо абсолютно искренна и невиновна, либо она лучшая актриса, которую я когда-либо видела. И в обоих случаях у нас проблемы.
— Почему?
— Потому что если она искренна, значит, убийца — кто-то другой. И мы понятия не имеем, кто. А если она актриса... — я вздохнула, —...то мы имеем дело с парой, которая играет в такую многослойную игру, что нам понадобятся годы, чтобы распутать их ложь.
Мы сели в машину. Я посмотрела на дом Полянских в зеркало заднего вида. Он стоял тихий, уютный, с качелями и розами. И тридцатью пятью камерами, которые смотрели на мир немигающими цифровыми глазами.
— Что дальше? — спросил Воронов.
— Дальше — проверяем историю со взломом. И ищем то, чего мы еще не видим. Потому что в этом деле, Серёж, самое важное всегда остается за кадром.
Он кивнул и завел двигатель.